— Мистер Лэнг, а вообще вам доводилось в Испании слышать от людей, называвших себя коммунистами, что они были посланы туда коммунистической партией?

— Абсурдный вопрос, — отозвался Лэнг.

— Почему?

— Коммунисты не могут говорить так.

— Но вы же не хотели пояснить нам, как они говорят.

— Возражаю!

— Возражение принимается.

— Все же я прошу мистера Лэнга ответить на мой вопрос, — настаивал Сэм.

— Я не могу припомнить, чтобы кто-нибудь говорил это.

— Но вы по-прежнему утверждаете, что коммунисты отправлялись в Испанию по приказу?

Биллингс встал:

— Мистер Лэнг ничего не утверждает, если будет угодно суду. Он только дает показания, основанные на фактах.

— Итак, мистер Лэнг, вы лично не знаете ни одного случая, когда кто-нибудь из знакомых вам коммунистов получил приказ отправиться в Испанию и сражаться за Испанскую республику. Правильно я вас понял?

— Я действительно не знаю такого случая, — признался Лэнг, и его взгляд снова остановился на Бене. К счастью для него, тот в эту минуту склонился над своими записями.

— Какого вы мнения, мистер Лэнг, о человеке, который использует доверие других людей в предательских целях?

— Не понимаю.

— Между тем это очень простой вопрос, — сказал Сэм. — Какого вы мнения о человеке, который предает другого человека?

— Может быть, вопрос и простой, — вмешался Биллингс, поднимаясь, — но в данном случае я нахожу его неуместным. Я возражаю против него.

— Какую цель преследует ваш вопрос, мистер Табачник? — поинтересовался судья.

— Он необходим мне для следующих вопросов, ваша честь, — ответил Сэм, — и, с вашего разрешения, я не буду пока раскрывать его цель.

— Вопрос защитника остается в силе, — сказал судья, — а вы, мистер Биллингс, можете зарезервировать за собой право ходатайствовать об исключении его из стенограммы.

— Итак, ответьте, пожалуйста, на мой вопрос, — обратился Табачник к свидетелю.

— Он задан в слишком общей форме, — проговорил Лэнг, — но могу сказать, что я плохого мнения о том, кто предает другого.

— Сколько раз вы встречали обвиняемого в Испании?

— Кажется, раза два или три.

— Когда вы впервые встретились с ним после Испании?

— В декабре 1938 года, в Гавре.

— К тому времени вы стали испытывать к нему какое-нибудь враждебное чувство?

— Совсем нет! — заулыбался Лэнг.

— Вы давали мистеру Блау взаймы деньги в Нью-Йорке в 1939 году?

— Да. И он мне их вернул.

— Это по вашей просьбе мистер Чэдвик, ваш издатель, выпустил книгу «Волонтер армии свободы», написанную в то время мистером Блау?

— Да, по моей. Это была хорошая книга.

— Насколько мне известно, в 1939 году, примерно 15 сентября, у вас произошла ссора с мистером Блау? («Ага! — подумал Лэнг. — Начинается! Если раньше Табачник упустил благоприятную возможность, то теперь он ее не упустит!»).

— Я не помню никакой ссоры. Я помню только довольно жаркую дискуссию. (Он взглянул на Бена, но, увидев, что тот смотрит на него, отвернулся, встретил пристальный взгляд Энн и потупился).

— Не сможете ли вы припомнить, что именно было предметом этой, как вы выразились, жаркой дискуссии, которую я лично предпочитаю называть ссорой?

— Не помню, — твердо ответил Лэнг. (Это был наиболее безопасный ответ).

— Я имею в виду то, что произошло 17 сентября 1939 года, — уточнил Сэм.

— Я не могу вспомнить.

Помолчав, Сэм снова обратился к свидетелю:

— Не можете вспомнить потому, что были мертвецки пьяны, или…

— Возражаю!

— Возражение принимается.

— Мистер Лэнг, — продолжал Табачник, — вас когда-нибудь помещали в психиатрическую лечебницу?

— Никогда! — решительно заявил Лэнг. Он был вне себя.

— Но вам приходилось лечиться у психиатра?

Лэнг молчал, его лицо залила краска.

— Ваша честь, — снова поднялся Биллингс, — сотни тысяч, буквально миллионы людей лечатся у психиатров и…

— Это возражение?

— Безусловно. На том основании, что вопрос не относится к делу.

— Возражение отклоняется.

— Да, лечился, — с жалким видом пролепетал Лэнг. «Этот негодяй Мортон снова предал меня! — пронеслось у него в голове. — Это он, наверно, сообщил в ФБР о его кратковременном пребывании в партии, а сейчас защитник, чтобы погубить его репутацию, использует в суде тот факт, что он лечился у Мортона». — Лэнг недоумевал, почему Табачник до сих пор не перешел к тому, в чем он действительно был уязвим, — к вопросу о его пребывании в коммунистической партии.

— В Испании, мистер Лэнг, вы были не только корреспондентом телеграфных агентств, но и одновременно агентом разведывательной службы правительства Соединенных Штатов?

— Нет, я ке был агентом, — ответил Лэнг, вспоминая, что в комиссии по расследованию антиамериканской деятельности ему уже задавали подобный вопрос.

— Но как журналист вы, конечно, сотрудничали с американским посольством и военным атташе армии Соединенных Штатов?

— Что вы имеете в виду под словом «сотрудничество»?

— Именно то, что делают все аккредитованные корреспонденты, мистер Лэнг, когда их просят об этом, — сбор и доставку нужной информации.

— Я прошу изъять вопрос защитника из стенограммы, — потребовал Биллингс. — Он не имеет отношения к данному судебному разбирательству.

— Просьба прокурора удовлетворяется, — объявил Айнхорн.

— Вы знали бойца батальона имени Линкольна, по имени Джо Фабер?

(«Вот оно! — похолодел Лэнг. — Теперь это действительно голос Блау!» Он отчаянно пытался припомнить, что рассказывал ему в тот вечер, в 1939 году, когда был пьян, а Бен спросил его о дневнике Джо… «Но что случится, если я отвечу сейчас: нет, я не помню никакого Фабера? Тогда Табачник вызовет в качестве свидетелей Буша и других, кто был там, в тот момент, когда…»)

— Мне кажется, я его знаю, — выжал наконец из себя Лэнг.

Биллингс заметил отчаяние в его глазах и поспешно поднялся со своего места.

— Ваша честь, — обратился он к судье. — Я вынужден возразить. Имя мистера Фабера (кажется, так?) раньше не упоминалось на данном процессе. Вопрос не обоснован.

— Мистер Табачник, с какой целью вы задали этот вопрос? — повернулся Айнхорн к Сэму.

— С той же целью, что и предыдущий вопрос. Речь идет об искренности мистера Лэнга и его надежности, как свидетеля.

— Можете продолжать.

— Мистер Лэнг, насколько я понял, вы, видимо, помните мистера Фабера. Но разве вы не виделись с ним в начале апреля 1938 года, в тот день, когда впервые встретили и обвиняемого?

— Кажется, виделся.

— И разве вы не встречались с ним снова, несколько позже, в том же 1938 году, когда волонтеры стояли на отдыхе у реки Эбро?

— Да.

— И разве не на ваших глазах 19 августа 1938 года на высоте «666» в Сьерра-Пандольс Фабер скончался, раненный фашистской миной?

— Я не уверен в точности даты.

— Но вы присутствовали при его смерти?

— Да.

— Теперь вернемся снова к вашей второй встрече с Джо Фабером во время стоянки добровольцев на отдыхе. Скажите, мистер Лэнг, Фабер не передал вам тогда свою записную книжку?

(«Да, да! Это говорит негодяй Блау! — лихорадочно размышлял Лэнг. — Так вот к чему ведет Табачник! Черт бы побрал этого Биллингса! Почему он не предугадал? Да, но ты же ничего не говорил ему о Фабере!.. Они окончательно запутают меня, если я стану продолжать в том же духе… Но будь я проклят, если соглашусь безучастно взирать на свои собственные публичные похороны! „Какого вы мнения о человеке, который предает другого?..“ Один из нас лишний — или Блау, или я. Пусть это будет Блау!»)

— Передал, — ответил он.

— Фабер просил вас переслать эту личную записную книжку его невесте мисс Нелли Пиндик в Филадельфию?

— Да. Но я ничего не знаю о его интимной жизни.

Сэм никак не реагировал на плоскую остроту Лэнга и сделал паузу, чтобы присяжные успели осмыслить услышанное.

— И вы переслали ее? — спросил он минуту спустя.