— Нет.

— Вы ее потеряли?

Лэнг не ответил.

— Вы передали ее в американское посольство? — продолжал Табачник, используя выгодное положение и мысленно благодаря Бена. Именно Бен убедил его придерживаться такой линии допроса, хотя сам он считал, что она связана с определенным риском и вряд ли к чему-нибудь приведет.

(«Боже мой! — ужаснулся Лэнг. — Неужели им известно, что я передал ее Бринкеру, помощнику военного атташе? Но как они могли узнать об этом, если только у них нет шпионов в американской армии и этот негодяй Бринкер не является одним из них?..»)

— Или, быть может, вы передали ее американскому военному атташе в Испании?

— Ваша несть, — Биллингс нетерпеливо повернулся к судье, — защитник задал сразу три вопроса и не дает свидетелю возможности ответить на них.

— У свидетеля вполне достаточно времени, — парировал Сэм. — Кроме того, он может ответить на любой из этих трех вопросов.

Лэнг был потрясен. Он посмотрел на Биллингса, но тот (мерзавец!) уставился в пол. Он не мог сказать «да», как не мог сказать «нет», и понимал, что ответить «я не помню» или что-нибудь в этом роде значило бы навлечь на себя сильное подозрение присяжных, которые и без того слушали с напряженным вниманием. «Атака, всегда атака! Да, но атаку нужно подготовить…»

Лэнг чувствовал, что ненавидит этого отвратительного человека, стоящего перед ним с таким удивительным самообладанием и самоуверенностью. Странная вещь! Блау был так же отвратителен, как Табачник, а Табачник — как Блау. Два сапога пара. «Почему у коммунистов такой отталкивающий вид? — думал Лэнг. — Почему они всегда выглядят какими-то чужими?» И он вдруг понял, что ненавидел Блау с того самого момента, когда впервые встретился с ним. «Эти люди без колебания уничтожат всякого, кто заявит о своем несогласии с ними, если даже он делал для них все, что в его силах».

— Допускаю, что так я и сделал, — ответил Лэнг.

— Что вы хотите этим сказать? Разве вы не помните такой простой вещи?

— Это было давно… это было десять лет назад.

— Вы помните три встречи с Фабером, помните, что он дал вам записную книжку, помните, что он просил вас переслать ее мисс Пиндик и без колебаний стали порочить ее имя…

— Возражаю!

— Возражение принимается.

— Вы помните, что не отправили записную книжку, — закончил Табачник, — но не помните, что сделали с ней?

— Я вспомнил, — сказал Лэнг с внезапной яростью. — Я отдал ее помощнику военного атташе. Его фамилия Бринкер, имени я не помню.

По залу волной прокатился гул, но судья постучал молотком по столу и строго предупредил:

— Если публика будет нарушать порядок, я прикажу немедленно очистить помещение!

— Вы отдали ее американскому военному атташе, — медленно, с нескрываемым презрением произнес Сэм. — Однако, когда на высоте «666» умирающий Джо Фабер спросил, отправили ли вы его записную книжку, вы ответили утвердительно. Помните?

— Нет! — возбужденно крикнул Лэнг. — Не помню, но это не имеет никакого значения. Самое главное для меня — верность правительству моей страны. Правительство Соединенных Штатов интересовалось событиями в Испании, и я, как американский корреспондент, считал своим долгом помочь ему любым доступным мне способом. Я не присягал на верность Коммунистической партии Советского Союза или…

Биллингс вскочил на ноги, но Сэм опередил его.

— Вы литератор, — гневно бросил он, — и нет сомнения, что ваша слабая память хранит знаменитое изречение Самуэля Джонсона[127]: «Патриотизм — последняя ставка подлеца».

— Ваша честь! — вскочил Биллингс. — Я должен просить вас запретить защитнику эти недостойные выпады.

— Мистер Табачник, — сказал судья Айнхорн, — я вынужден буду прекратить допрос, если вы не перестанете изводить свидетеля.

— Благодарю вас, ваша честь, — спокойно ответил Сэм. — Я кончил.

8. 7 июля 1948 года

В четыре часа, сразу как только был объявлен перерыв, Лэнг покинул здание суда на Фоли-сквер. Расталкивая корреспондентов, поджидавших его у выхода из зала заседаний, в коридорах и в вестибюле, он то и дело повторял:

— Я ничего не могу сказать вам, ничего! Все, что нужно, я уже сказал в своих показаниях. Не могу же я комментировать еще не законченное дело.

В коридоре какой-то человек, судя по всему не из репортерской братии, остановил его и крикнул: «Иуда!». Лэнгу показалось, что незнакомец сейчас плюнет ему в лицо, и он поспешно отскочил в сторону. Некая особа проскользнула вслед за ним в лифт.

— Да благословит вас бог, мистер Лэнг! — восклицала она. — Да благословит вас бог!

Лэнг смутился. Все время, пока они спускались, женщина не сводила с него глаз, словно видела перед собой лик самого Иисуса Христа. Она напоминала тех старух святош, о которых он слышал в Испании. Говорили, что во времена Альфонсо они целые дни напролет отбивали поклоны в церквах.

Выбравшись наконец на улицу, он вскочил в такси и велел ехать на Юниверсити-плейс. Он заранее договорился с Пегги, что отправится из суда один, а она придет к обеду к нему домой.

Лэнг был озадачен. Он никак не мог понять, почему адвокат Бена не использовал на суде тот факт, что Лэнг когда-то был членом коммунистической партии. Что-что, а это повредило бы ему куда больше, чем проклятая записная книжка Фабера.

Биллингс обещал приложить все силы, чтобы замять этот вопрос, если он возникнет в ходе судебного разбирательства. Да, но все же что помешало Табачнику предать гласности этот факт? Бен, безусловно, обо всем ему рассказал: недаром защитник во время перекрестного допроса не скупился на прозрачные намеки, избегая, однако, говорить прямо. Зачем? Чтобы оказать на него психологическое давление?

И тут Лэнга внезапно осенило: просто Табачник и Бен не видят ничего предосудительного в том, что человек является коммунистом. Вряд ли они используют факт его шестимесячного пребывания в партии, чтобы нанести ему неожиданный удар. Они не лишены своеобразного чувства такта, подумал он, вроде того, что иногда встречается у воров.

Впрочем, все это ерунда! Самое важное сейчас — как газеты преподнесут его появление в суде. Кому они отдадут свои симпатии: ему или Блау? Есть ли у него какие-нибудь шансы на то, что в создавшейся обстановке они предпочтут его, Лэнга? Никто не смог бы сейчас ответить ему на этот вопрос. Впрочем, он вполне можег рассчитывать на расположение херстовской прессы, которую всегда презирал. Ну и дельце же свалилось на его голову!..

Направляясь по коридору к своей квартире, он заметил около двери незнакомого субъекта. Мужчина шагнул ему навстречу и представился:

— Тим Галлард из «Джорнэл». («Легок на помине!»).

— Дело еще не закончилось, я ничего не могу сказать о нем, — поспешно предупредил Лэнг. Галлард улыбнулся:

— А я и не собираюсь говорить о деле.

— Да? — удивился Лэнг и открыл ключом дверь. — Заходите, но прошу учесть, что у меня совершенно нет свободного времени.

Они прошли в кабинет, и Лэнг предложил Галларду вина. Поблагодарив, корреспондент взял наполненную рюмку и окинул комнату восхищенным взглядом.

— А здорово вы тут устроились! — проговорил он, опускаясь в мягкое кресло.

— Чем могу служить, дружище? — осведомился Лэнг.

— В первый день процесса я встретил в зале заседаний миссис Лэнг, — начал Галлард, неторопливо потягивая вино. — Она бывает там ежедневно.

— Ну и что же?

— Она сообщила мне, что вы разошлись.

Прежде чем ответить, Лэнг отхлебнул большой глоток коньяку.

— Она сказала вам правду.

— Нет ли какой-нибудь связи между вашим разводом и делом Блау? — спросил Галлард и высоко поднял рюмку, делая вид, что любуется цветом вина.

— Вы обращаетесь не по адресу, — ответил Лэнг.

— Да ну? Выходит, я должен обратиться с этим вопросом к миссис Лэнг?

— Я хочу сказать, — улыбнулся Лэнг, — что вы ставите не на ту лошадку. Вам не удастся сделать из этого сенсации.

127

Джонсон, Самуэль (1709–1784) — английский писатель, критик и языковед. — Прим. ред.