Вернувшись в Бонн, я получил письмо Штрауса, написанное мне за два или три дня до его смерти. Оно было коротким. Запала в память одна его фраза. Он говорил, что после поездки в Москву будет считать развитие сотрудничества с Советским Союзом задачей на весь предстоящий период его политической деятельности. Это был уже голос с того света. Его политическое завещание.

В начале декабря 1987 года мой друг судовладелец граф фон Шпее пригласил нас с женой в поездку по северо-восточной части ФРГ. Мы были в Брауншвейге и Госларе, дивились красотам Гарца, разговаривали с местными промышленниками, муниципальными деятелями, журналистами.

В центре внимания тогда был вопрос о ликвидации ракет средней дальности, о последующих шагах в вопросах разоружения и, естественно, в этой связи проблема конверсии. Я чувствовал себя среди друзей, разговоры были «без дураков». Мужчины были, правда, как всегда, более осторожны, зато дамы — откровеннее. Одна из них, слушая мои рассуждения о перспективах разоружения, вдруг сказала мне: «А не предаетесь ли вы вместе с М. С. Горбачевым иллюзиям? То, что вы разоружаетесь, сокращаете военное производство, у нас, конечно, будут приветствовать. Наверное, это и вам самим нужно, так как ваше общество испытывает дефицит во многих товарах широкого потребления и продовольствии. Попробуйте решить этот вопрос путем конверсии, хотя это очень непросто. Но будет ли Запад всерьез разоружаться, я не знаю. Наша экономика удовлетворяет спрос людей по всем направлениям. Представьте, что будет, если мы еще и переключим на производство гражданской продукции всю нашу огромную военную промышленность. Наступит перепроизводство, закачаются цены, начнется безработица. Зачем это нам нужно и кто решится на такой эксперимент по разрушению существующего равновесия и благополучия? Не думайте, что этот вопрос могут решить Буш, Тэтчер, Коль или еще какие-либо политики. Этот вопрос будут решать только промышленность и банки. Боюсь, что вы со своим экспериментом останетесь в одиночестве».

Дама смотрела в корень.

В Госларе поездку пришлось прервать. Поступили сообщения о страшном землетрясении в Армении. На помощь армянам бросилась вся страна, начались акции солидарности и за рубежом. В первые дни была большая неразбериха. Для Армении требовались квалифицированные спасатели, медикаменты, врачи и медсестры, мощная техника для разборки руин. Никто не мог сказать, однако, чего, куда, сколько. Начался также стихийный сбор продовольствия и одежды. Все это надо было как-то вывозить. «Аэрофлот» не справлялся, выручала наша военно-транспортная авиация.

Н. И. Рыжков, возглавлявший чрезвычайную комиссию по оказанию помощи Армении, ругал по телевизору МИД СССР за недостаточно активную работу, но сам действовал явно по принципу: шлите в Армению все, что можно, а там разберемся.

Нет необходимости говорить, что подобный «широкий» подход к делу немцев не устраивал. Отправив первые группы спасателей, партии медикаментов, они стали требовать точных сведений, сколько, чего и для чего нужно. Не получая вразумительных ответов, они пожелали иметь сами своих представителей на местах, чтобы представлять себе происходящее. Кроме того, многое из поступавших машин и оборудования они давали только в пользование, а не в порядке безвозвратных даров. Это ставило нас перед необходимостью наладить строгий учет поступающей техники, знать, где она хранится и как используется. Центральные власти были к этому не очень готовы, а армянские, на мой взгляд, старались всячески запутать учет в надежде в конце концов оставить все получаемое в своей республике навсегда.

В те дни мне приходилось проводить много времени на аэродромах, наблюдая за загрузкой самолетов, лично созваниваться с руководством многих концернов, чтобы получать необходимую технику, выступать по телевидению и в газетах, чтобы раскручивать кампанию сбора средств для пострадавшей Армении. Всецело занят был этой работой и мой помощник О. Ю. Красницкий, через которого шло все оперативное руководство сбором и отправкой грузов. Власти, Красный Крест, общественные и благотворительные организации ФРГ, надо отдать им должное, действовали четко, оперативно, ответственно. Волна сочувствия нам, поднявшаяся в стране, превосходила все смелые ожидания. Нам хотели помочь, и было это массовым явлением. Пока политики рядились между собой о параграфах договоров и политических заявлений, призванных открыть новую страницу в наших отношениях, оказалось, что жизнь ушла немного дальше вперед. Новая страница уже была открыта. Общая сумма помощи, предоставленной ФРГ по разным каналам для ликвидации последствий землетрясения в Армении, вскоре перевалила за 100 млн марок. Это превзошло все, что имело место в тот момент в других западных странах. Я мог гордиться страной своего пребывания.

По прошествии нескольких месяцев мы стали устраивать встречи с западногерманскими медиками и спасателями, побывавшими в Армении, проводить приемы в их честь. Это были трогательные, волнующие встречи. Волнующие потому, что отправившиеся в Армению люди действовали бескорыстно, руководствуясь одним желанием — помочь Советскому Союзу, который, приступив к гигантскому эксперименту перестройки, вторично после Чернобыля столкнулся со страшной катастрофой. Они с энтузиазмом отзывались о простых людях, которым помогали, их гостеприимстве, приветливости, готовности поделиться последним. В связи с критикой, которая начинала в то время раздаваться в нашей печати и со страниц газет ФРГ в адрес наших властей, не сумевших обеспечить в первые дни после землетрясения должного порядка в спасении пострадавших, расчистке коммуникаций, налаживании связи, водоснабжения и г. д., я спрашивал участников таких бесед, справедливы ли эти упреки. Их оценка была однозначной: да, недостатки были, их было много. Но, учитывая масштабы катастрофы, говорили они, особенно в первые дни вряд ли и могло быть иначе. Случись такое в ФРГ, картина была бы во многом сходной.

Но эйфория первых месяцев оказания помощи Армении вскоре прошла. Собранные для Армении средства, конечно, продолжали реализовываться по назначению, но западногерманские представители, занимавшиеся оказанием помощи, становились все более сдержанными и даже настороженными. Для этого бы-до много причин. Назову лишь некоторые. Немцы вскоре могли убедиться, что планы строительно-восстановительных работ не выполняются, а получаемые средства нередко расходуются не по назначению. Их ставили в тупик факты разворовывания гуманитарной помощи прямо с аэродромов, куда она поступала. Знали они также, что одежда и продовольствие, поступавшие с Запада в Армению, быстро становились объектом оживленной спекуляции в других районах СССР.

После того как вопросы получения и использования заграничной помощи целиком перешли в компетенцию армянских властей, положение не улучшилось, а ухудшилось. По прошествии еще некоторого времени западногерманские политики начали задавать мне вопрос, что важнее для Армении: восстановить республику и поскорее вернуть людей к нормальным условиям жизни или ввязаться в территориальный спор с Азербайджаном из-за Нагорного Карабаха? Немцы понимали: заниматься тем и другим одновременно для Еревана задача непосильная, а следовательно, и гуманитарная помощь Армении теряет смысл.

Армянский урок не остался без последствий. Не случайно председатель наблюдательного совета «Дойче Банк» В. Кристиане, выступая 5 марта 1992 года в Московском институте международных отношений, сказал, что опыт оказания помощи Армении имел отрицательное влияние и на решение вопросов последующего оказания гуманитарной помощи развалившемуся Советскому Союзу в 1991–1992 годах. Тезис о средствах, которые Западу предлагают бросать в бочку без дна, имеет «армянское происхождение». К сожалению, он справедлив и применительно к тому, что происходило затем на всей территории Советского Союза.

Между М. С. Горбачевым и Г. Колем тем временем налаживался все более тесный контакт. Шла переписка, начались телефонные разговоры. В октябре 1988 года состоялся, наконец, официальный визит канцлера в нашу страну, в ходе которого было согласовано, что ответный визит в ФРГ М. С. Горбачева будет проведен в первой половине 1989 года.