Начинать надо было, конечно, с нормального официального визита посла СССР в Мюнхен, главным пунктом которого была бы беседа со Штраусом. Не сразу, но я получил на это разрешение.

Штраус высказал мне накопившиеся у него за долгое время обиды. Он правильно ставил вопрос: что это за подход, когда наши лидеры выдвигают в качестве условия для установления контактов с ним его отказ от своих политических взглядов и убеждений? Если бы он сделал это, то перестал бы быть Штраусом. Если мы хотим иметь дело с ним, с Баварией, надо принимать их такими, каковы они есть на самом деле. Он же не ставит условием своих контактов с М. С. Горбачевым его отказ от своих взглядов и убеждений. Зачем ему был бы нужен такой Горбачев? Нужно, уважая взгляды друг друга, найти пути для сотрудничества, а он убежден, что возможности на этом направлении огромные. Более того, он считает, что канцлер действует в этом вопросе довольно нерешительно и медленно, а кроме того, еще и совершил большую ошибку своим интервью журналу «Ньюсуик». С весьма критических позиций Штраус оценивал политику Рейгана и проявляемую Бонном в отношении США послушливость.

Мы встречались затем не раз. Штраус был весьма интересным и умным собеседником. Порой он был резок в оценках, но всегда оставался верен себе в одном — во главу угла он ставил интересы ФРГ, думал прежде всего о немцах. Их интересы он не собирался ставить ниже интересов ни американцев, ни французов. Он считал, что надо идти на сближение с СССР именно ради будущего своего народа. При этом он был достаточный реалист, чтобы не требовать от нас «выдачи» ГДР. Он повторял, что сказал однажды публично: его устроило бы вполне, если бы в конце концов граница между ГДР и ФРГ стала похожей на границу между ФРГ и Австрией.

В Москве телеграммы о беседах с ним читались со всевозраставшим интересом. Осенью 1987 года я имел возможность дать понять Штраусу, что вопрос о его приглашении в Москву будет решен положительно. Под самый новый год М. С. Горбачев вдруг заторопился. Я получил указание срочно отыскать Штрауса и пригласить его прибыть в Москву, а одновременно как-то постараться, чтобы не обиделся Шпэт. Его были готовы пригласить в начале будущего года. Шпэт дал на это согласие.

Когда я начал искать Штрауса, он был в пути где-то между Баварией и Австрией. В конце концов я поймал его в какой-то австрийской гостинице или ресторане. Договоренность о сроках визита была достигнута молниеносно. Сложнее было с другим — М. С. Горбачев хотел придать встрече со Штраусом особую доверительность и рассчитывал, что он придет к нему на беседу один или с минимумом сопровождающих. Но Штраус взмолился. Он просил объяснить, что у него есть три близких ему политика — Тандлер, Вайгель и Штойбер. Он не может отдать предпочтение кому-либо из них, не может он и оставить их сидеть дома. Он должен ехать в Москву с ними всеми.

Этот разговор показывал, что Штраус чувствовал себя настолько полным сил, что не считал необходимым думать о преемнике. Он видел себя вожаком группы младших единомышленников, однако не думал, что кто-то из них должен был бы подтягиваться к его уровню. Само его прибытие в Москву за штурвалом самолета как бы показывало, что Штраус еще долго будет мощной фигурой на политической сцене ФРГ. К сожалению, он ошибался, а мы слишком затянули выход на прямой контакт со Штраусом. После его внезапной смерти, приключившейся в октябре 1988 года, М. С. Горбачев не раз высказывал сожаление, что потенциал этого незаурядного человека так долго оставался неиспользованным в интересах развития сотрудничества между СССР и ФРГ.

Свою поездку в Москву Штраус описал в книге, изданной вскоре после его возвращения. Они, судя по всему, понравились с М. С. Горбачевым друг другу. Во всяком случае, когда я приехал с очередным визитом к Штраусу в Мюнхен в январе 1988 года, он был полон восторженных впечатлений и далеко идущих планов. Он намеревался сказать канцлеру, что в делах с СССР не надо мельчить (nicht kleckern-klotzen). Нужен размах, в том числе и в подходе к формированию новых политических отношений. По его мнению, за советско-американским договором о ликвидации ракет средней и меньшей дальности должны были бы последовать и другие, не менее масштабные шаги в деле сокращения как ядерных, так и обычных вооружений, включая ликвидацию химического оружия. Он был един с М. С. Горбачевым в надежде, что человечество находится на пороге новой эры, свободной от войн и угрозы самоуничтожения, что сейчас, по существу, речь идет о коренном изменении координат международной жизни на целый исторический период. Что касается экономических, научно-технических и других практических связей с ФРГ, он заявил, что двери для нас открыты, а Бавария охотно выступит в роли первопроходца и тарана всех тех препятствий, которые могут возникать на стороне ФРГ.

В этот период я побывал и в доме Штрауса, что, конечно, было знаком особого доверия. Мы подробно обсуждали не только общеполитические вопросы, но и конкретную тему налаживания сотрудничества между СССР и ФРГ в аэрокосмической области. Штраус понимал, что в космических делах мы вполне могли потягаться с американцами, а по некоторым направлениям были и впереди них. Космос — это будущее человечества. Штраус хотел, чтобы ФРГ шла в космос своим путем, а не в качестве подчиненного партнера США или Франции. Он твердо настраивался на масштабное сотрудничество с нами, несмотря на вязкое сопротивление федерального министерства научных исследований. Соответствующие указания он, кажется, успел дать статс-секретарю этого министерства баварцу Ридлю.

Большую роль в организации широкого баварско-советского взаимодействия он отводил и своему тогдашнему министру финансов Штрайблю, с которым я познакомился в доме хозяйки знаменитой фирмы «Адидас» Бригитты Бенклер-Дасслер еще в тот период, когда должен был держать дистанцию по отношению к Штраусу. Впоследствии Штрайбль стал новым баварским премьер-министром.

В последней беседе со Штраусом, носившей весьма откровенный и сердечный характер, мы вновь обсуждали будущее советско-германских отношений. Поворот казался так близок. Мы оба этому радовались. Уходя, я сказал Штраусу, что политически мы, конечно, люди разных убеждений. Он председатель ХСС, а я кандидат в члены ЦК КПСС. Но, помимо этого, он немец, а я русский. Это обязывает. «Почему бы нам не сделать то положительное, что мы можем сделать, причем чем больше мы сделаем, тем будет лучше для наших обоих народов?» — спросил я. «Не знаю почему, — ответил Штраус, — но я вам доверяю, вы как человек мне симпатичны. Я сделаю все, что смогу».

Штраус умер в начале октября после приступа, случившегося с ним на охоте. Мы как раз были в тот день с тогдашним заместителем Председателя Совета Министров СССР И. С. Силаевым в Мюнхене. Была намечена встреча со Штраусом, которая не смогла уже состояться. Сидели в его любимом ресторане, что неподалеку от резиденции нашего генконсула в Мюнхене, вместе с Тандлером. Обед не клеился. Через некоторое время к Тандлеру подошел его сотрудник и что-то прошептал ему на ухо. Тандлер изменился в лице, на глаза его навернулись слезы, он извинился, встал и вышел. Мы поняли, что Штрауса больше нет.

Затем была прекрасная заупокойная месса с речью кардинала, которая запомнилась мне, наверное, на всю жизнь. Во всяком случае я рассказывал потом не раз о ней нашим народным депутатам, напоминая, что в отличие от журналистов, юристов, писателей и прочих людей, рассуждающих о политике, бог возлагает на политика совсем иную ответственность, чем на них. Политик должен действовать и иметь мужество отвечать за свои действия перед самим собой, народом и богом. Болтать языком еще не значит быть политиком. Так вот Штраус действовал и не боялся отвечать за свои действия. Поэтому он и не зарыл свой политический талант в песок.

За гробом Штрауса мы шли осенним днем по запруженному толпами народа Мюнхену вместе с И. С. Силаевым и Л. Шпэтом. Церемония закончилась лишь с наступлением темноты. Разговор шел о том, кто поведет теперь Баварию, какую роль она будет играть в жизни ФРГ. Наибольшие шансы занять первое место были у Штрайбля.