* * * Что я могу? Мужчины эти были В твоей судьбе. Та самая рука, Которая гнала бы их, как мух, Тем более меня б не пощадила. Я обещал. Пусть все, что прежде было. Таблеткою во рту моем лежит И постепенно очень тихо тает. Я обещал. О прошлом речи нет. Но разве, умолчав о том, что гложет нас во сне, Уничтожаешь сон? Ты слышишь, хищный клюв Чудовища мое терзает сердце. И разве, умолчав о людях снов твоих, Из жизни и судьбы твоей гоню я их, Терзающих мне сердце чужестранцев? А я прогнал все то, что было до тебя, Я предал небо то, весну, и боль, и радость, Тех женщин, ветер, головокруженье. Я для тебя достиг вершины вероломства, Я прошлое отмыл, как дерево стола Жавелевой водой. Садись за стол и ешь. Тут нет следа вина или бокала. Я выскоблен забвением, гляди, Изборожден и выщерблен забвеньем. Я больше ничего не знаю о себе, Мой ад — твой ад, и все мои приметы — Лишь те рубцы, что нанесли тебе. Нож врезался глубоко. Я отмечен Тем, чем страдала ты. Мое начало — Та боль, что ощущала только ты, И все, что помню я, кровоточит тобой. Размята память на твоих коленях. Все оставляет в ней свой след и шрам — И каждый камешек в твоем ботинке, И сломленное бедное плечо, И твой свинцовый взгляд в орбите ночи В распятый вечер, двадцать лет назад, И более, чем нож, твое кромсавший тело, Твоей души коснувшийся кинжал, Зло безнаказных слов досужих палачей — Они и до сих пор творить его готовы, А я не в силах отвести беду, — Случайное письмо иль фразу на ходу И это легкое убийство — телефон. Любовь моя, я так не защищен. Любовь моя — пустяк, и ты им пронзена, Как детство слабое; во мне твоя проходит боль Глубокой бороздой вдоль рук и нервов вдоль. Словечко, взгляд косой — и я готов убить. Смерть тем, кто заставлял тебя слезу пролить! И жажда убивать врывается в меня, Как буря, как тайфун, неистовством огня, Всю кровь и все нутро собой заполоня. А! Любовь моя, другие, до меня, Любили ли они до ненависти? Нет! Настолько, что зрачок не отвечал на свет. Теряя ощущенье красок дня? Ну ладно, ладно, я молчу навек. За щеку спрятав гнев и боль свою, Ожесточенным ртом я их жую, И красно-белая во мне вскипает пена. Таблетке надо дать растаять постепенно. ПРИТЧАПОДРАЖАНИЕ СААДИ И проходил я по земле, и ощущал я под ногой Безукоризненность ее, и доброту, и чистоту. Она мягка, она легка, и с глиной несравнима, И непохожа на песок, и спор ведет с водою, Как поэтический язык, не ведая камней. Моя нога не мяла трав, но шел за мною аромат Земли, похожей на стихи без рифмы и размера, Где каждая цезура таинственно струится дыханием цветов. Рукой коснулся я земли, такой приятной для ходьбы, Она меж пальцев потекла, как выдержанное вино, Как милые заметы, что в памяти струятся, Как песня, что не сходит с губ и тело легкостью полнит. Весна, которой сразу не позабыть о снеге, Как счастье, разделенное между часами дня, Блеск жемчуга, который пьет из водоема голубь. И сохранил я в плоти рук невыразимый аромат. Я не приучен с детских лет знать запахи по именам. Что это? Амбра? Триполи? Лантан? Японское кашу? Что за тончайший фимиам и что за мускус, наконец, Из папоротника, что сам давным-давно окаменел? Скажи мне, как тебя зовут, благоуханная земля? О палисандр огневой, о женский пепел, женский прах, О пряность ветра, вкус ночной, оставшийся на языке, Тяжелый, красный, сладкий вкус, скажи мне, как тебя зовут? И отвечала мне земля на языке своем земном, Движеньем губ своих земных ища моих влюбленных губ: — Что, человек, не узнаешь? Я та же самая земля. Ребенком ты на мне играл. Я та тяжелая, земля, Тебя хранившая в войну. Я жду тебя, твоя земля. Тебя я крепко обниму, когда заснешь последним сном. Не драгоценная земля, обыкновенная земля… Но между тем, но между тем однажды в юности моей — Благодаря ее корням, прокладывающим пути, И солнцу, что входило с ней, и тленью ярких лепестков, Познала розу я, она проникла в глубину мою, Переиначила меня… Неблагодарный, как же так? Меня в ладони ты берешь, губами трогаешь меня, Неблагодарный, как же так не узнаешь ты розу? Ее, которая тебе другую землю создала. Я — та земля другая. Та, на которую мечта поставила свою ступню, Оставив след босой ноги ее владыки, та земля, Которую дожди веков напрасно силятся обмыть, Смесь насекомых, трав, корней с влюбленным семенем дерев, Земля, в которой есть всегда гниющей ящерицы дух, Хранящая в своей пыли секрет распада плоти, Земля кораллов и чуть-чуть гнилого винограда, Земля, зовущая в ночи газельей стаи призрак, Земля, которую трясет проклятый жар и жажда, Навалы пестрых черепков, лиловых и зеленых, Разбитый вдребезги кувшин и штукатурный мусор, Пыль перемолотых костей, когтей и оперенья — Тот прах, короче говоря, из возгласов и взрывов, То жертвоприношенье фазанов и плодов. Тот вкус могил разрытых, Та солнечная ночь. Земля, которая — я сам, короче говоря. Земля целинная, земля изрытая, земля в бреду, Несущая лишь сорняки, валежник, хворост, сухостой, В которой спят глубоким сном надкрылья, корни, семена. Земля, идущая ва-банк, где каждый молодой росток Спешит раскрыться до поры, где замерзают черенки. Земля, которая кисла, как рек глубинные пески, Разведанная кое-как, нетерпеливая земля, Что понесла до срока. Земля, что отдается всем прохожим, бурям и ветрам. Земля кровосмешения, смущения и смут, Земля — гибрид снегов зимы и пламенного лета. И вдруг в нее вонзают нож глубокой обработки, Ворочают, исчерчивают, мучают — и вот Вся эта новая земля, вся молодая новина Лежит, готовая принять душистую культуру, Как ноздри — аромат. Земля, короче говоря, которой стал я сам, Предназначаемый тебе. Ведь роза — это ты.