Здесь вступают, торжествующие аккорды, завершая увертюру.

ГОЛОС АВТОРА продолжает в тишине.

Абдоломен, Леонт и Фарнабаз, Высокие синьоры, где вы, что вы? Не слышно больше ваших пышных фраз. Кругом ни звука, только стонут совы. Жан де Шеландр, поэт, погиб в пути От рапы пулевой под небом Сомазена, Он славу Франции отправился нести В отряде господина де Тюренна. Аман, Сифакс, Гектор и ряд других господ, Из тех, которых помнит только сцена, В крови рука того, кто вас ведет. Ах это Клод Тюрго, убивший Монкретьена. Где, Брадаманта, ты была в тот день, Когда Робер Гарнье в страданиях скончался? Зовет любимую Антониева тень. Но умирать Жодель на чердаке остался. Не вся беда земли подвластна вам, Герои мрачные, что сетуют напрасно. Трагедия не там и кровь течет не там. Вино лилово, жизнь бывает красной. Фальшивых королев, готовых смертный час Играть в тени садов, гоните прочь со сцены. Не кровь, а киноварь из раны пролилась, И вздулись нарисованные вены. Прощай, усталый взгляд сиреневых очей — Напиток выпив, я не дорожу флаконом — И те, кого вспугнут в альковах их ночей, И улочка глухая под балконом. Все поцелуи — сон и больше ничего, Лишь темный ход в судьбу, откуда нет ответа. Для милого Ромео своего Уж не была ли ложью ты, Джульетта? Сгинь, лицемерие, в больших огнях кулис, Уж факелы задули бутафоры. И грим стерев, устало разошлись Немолодые, бледные актеры. Прощайте, сцена, слава и краса! Покровы сорваны, обнажены подмостки. И за слезою падает слеза, На лютой стуже превращаясь в блестки. И оркестровой ямы нет следа… Как с похорон, дыханьем руки грея. Уходят музыканты кто куда, Неся футляры с музыкой своею. Утратил воздух запах имбиря И острой сталью уши рвет до боли, И замолчали трубы ноября, И не слыхать далеких скрипок в поле. Грядущий день уже нам озарил вчера. В грядущий день идут те, что блуждали где-то. Проталина откроется с утра. Зима уселась там, где погибает лето. Подмостков больше нет, и это не игра. Тут попросту живут и силы губят. На коромысле жизни — два ведра, Одно — страдающим, другое — тем, кто любит. Я говорю, что время гнет меня, Я говорю, что ветер губы сушит, О ранящем глаза, слепящем свете дня И о рыдании, что сердце душит, Я говорю… Но, как из-за морей Стремится ласточка в свое гнездо под крышей, Твердя о красоте земной все тише, тише,           Я говорю о ней.

* * *

…И я бодрствую на ее берегу, терзаемый светилом нежности… Для той, которая не слышит, у меня найдутся слова, нечеловеческие слова.

Сен-Джон Перс, «Корабли тесны» В тот год еще были… В тот год еще, с первого дня… В тот год с января еще были… О фразы! Я словно чиню карандаш, И мысли, как стружке, не видно конца. Начало и снова начало стихов… Начало и снова начало тебя, Которая — время… Я вновь принимаюсь считать, Откуда оно начинается, время. В тот год, в первый день еще были какие-то думы, Какие-то желтые мысли на черной земле, Любовь моя, о мое дивное зимнее солнце! Удлиненье теней, в беспорядке уснувших На лугу рождества, на вечнозеленом лугу. Прекрасен конец красоты! Прекрасна конца красота! Любовь моя, ты хороша, словно года последние                                                                          дни, О роза последнего дня миновавшего года! Чините, чините опять треволнений моих карандаш, Он мысли мои до сих пор никогда не писал так                                                                красиво, Так юно и зелено. Ты, как раздольная нива, Ты рядом со мною, как поле, раскинувшись,                                                                дышишь, Под солнцем прекрасным зимы, среди палой                                                                  листвы, И зимнее солнце ласкает тебя с молодой синевы. Покуда не кончится год, я ревностью буду томим. И к солнцу и к мыслям твоим. Куда ты, однако, ушла, шурша облетевшей                                                                листвою, Прекрасное солнце зимы несравненной моей? Кого ты коснешься? Кто будет окрашен тобою? Зеленое, желтое, черное и молодое, Ты — солнце деревьев и воздуха, зимнее солнце                                                                     теней. * * * А если б вызвал я, а если бы я смог, А если б вызвал я, представь себе, а вдруг — Из тьмы моих безумств, из глубины лесов, Из глубины груди, из глубины тревог, Из темноты нутра, из дикой чащи рук Суть дней моих, все, что забыть готов. Когда бы вызвал я в мучительном рывке Железных мускулов воспоминаний ад, Что душит тайнами, покоя не дает, Как мята смутная, измятая в руке, Тот аромат, что рад прийти ко мне назад, Оркестр, что взмыть готов из тьмы моих болот. Когда б я вызвал все, что дремлет в глубине: Доступность вечеров — как дверь, их распахни! — Ту ночь, которая распутана, как нить, И женщин тех цвета, и дождь в окне — Без наслаждения почти мертвы они, Те бабочки, мне их не жаль было пронзить. Когда б я вызвал вновь тех ласковых сестер, Что сетуют порой, что я бывал и груб, И спящие слова из пепла воскресил, И тот всегда во мне пылающий костер, Всегда готовый впиться в жертву зуб, И дикие мечты — крик, полный высших сил. Людским страстям когда б я поддался, И, плоть отдав во власть владычицам на час. Как мысль, по воле волн пустился б дрейфовать, И, как корабль без мачт, моря исколеся, Пришел бы небом к вам, стал ярмаркой для вне. Стал вытоптанной пашнею опять. Когда б возлюбленных, созвав за тенью тень, Заставил я стонать от страсти и тоски, Что ты сказала бы тогда, моя любовь? А я ведь не роптал, когда ты целый день Любовных писем гладила листки, Как будто ласки пересчитывала внове.