* * * Ты глядишь на меня глазами, пустынными до горизонта. Воспоминаньем промытым, Полным забвения взглядом. Ты глядишь на меня поверх памяти И поверх бродячих мотивов, Поверх увядающих роз И насмешливых благополучии, Поверх издевательских счастий, Поверх уничтоженных дней, Ты глядишь на меня глазами голубого забвенья О возлюбленная, ты не зовешь назад Ничего ушедшего мимо, Ни морей, ни пейзажей, Уплывших охапками дыма. Ты живешь И на небо глядишь, как впервые, Расплавленным медленным взглядом. Мир как будто придуман тобой И возник с тобой вместе и рядом. Ты так ясно глядишь на него, что он молодеет навеки. Я с тобою, я тут, я ревную к его красоте. Я, мои фотографии жалкие, от которых отводишь ты взор, Чтоб окинуть им новый простор. Обещаю тебе, о прошлом я больше ни слова. Все начнется сегодня и пойдет за тобой по следам. Эта складка на платье твоем — вот все, что мне в жизни осталось. Ничего еще не было. Я встречаю тебя наконец! О любовь моя, верю в тебя! ЧЕЛОВЕК ПРОХОДИТ ПОД ОКНОМ И ПОЕТ Для счастья людям жизнь дана, Свобода создана для нас, Как для мороза — гладь окна, Для тайн души — вечерни час, Как для влюбленности — весна, Как птица, чтобы песнь лилась. Для счастья людям жизнь дана. Свобода создана для нас. Ты, в руки взявшая мечту, Чья кровь, как солнце, молода. Май месяц. Примулы в цвету, Тут и поплакать не беда. Такую, с песней на лету, И бог и дьявол чтут всегда. Ты, в руки взявшая мечту, Чья кровь, как солнце, молода. Мой милый, нежный сумасброд, Есть пламя в красоте твоей. Твой в сладкой влаге нежный рот, Задаром — золото кудрей. Пусть ливень сутки напролет, Лишь губы ярче и нежней. Мой милый, нежный сумасброд, Есть пламя в красоте твоей. А время движется вперед, Опутывая нитью всех, Забывших, что оно идет, Среди объятий и утех, Оно печать на лоб кладет, Во взгляде гасит свет и смех. А время движется вперед, Опутывая нитью всех. Как мало, юности пора, Твоих даров я сохранил. Моя вина? Ну что ж, игра — Для тех, кто краше говорил. О птица синего пера, Кто все-таки тебя убил? Как мало, юности пора, Твоих богатств я сохранил. Не обвиняйте всякий раз В несчастьи сердце иль года. Восторг, что с юностью угас, Любовью не был никогда. А солнце ведь молитву глаз Не отвергает никогда. Не обвиняйте всякий раз В несчастьи сердце иль года. Но раз никто не виноват, Кто ж заправлять игрой полез? Кто смеет требовать назад То, что ниспослано с небес? Винить друг друга невпопад Кому, однако, интерес? Но раз никто не виноват, Кто ж заправлять игрой полез? Мы созданы затем, чтоб быть Свободными с извечных пор, Счастливыми. Мир — чтоб в нем жить. Все остальное просто вздор. Законы можно позабыть Всем библиям наперекор. Мы созданы затем, чтоб быть Свободными с извечных пор.           Голос в толпе, идущей за певцом: Для счастья людям жизнь дана, Свобода создана для нас, Мы созданы для счастья. * * * Ты грезишь, глаза широко раскрыв Не ведаю я, что творится там, В мире, возникшем перед тобой, В царстве твоем без дверей, без ворот, Которое визы мне не дает. Те, что музыкой пронзены, Они словно лес, они — кусты, Гнущие ветви под тяжестью птиц. Но ты… Те, у кого глаза, как у пчел, и многогранный взгляд, Те, что жонглируют свойствами пустоты, Те, чьи иносказанья, как зеркала, горят, Те, что любую гипотезу, как сигарету, вертят… Но ты… Ты подпираешь щеку рукой, Увлечена игрой — я не смею спросить какой, Кто проходит сейчас у твоих очарованных глаз, В этом серо-зеленом пространстве твоих удивительных странствии? Может быть, ты на родине диких коней? Может быть, ты сама — государство меж злом и добром? Путь паломников в горы? Пиратская гавань? Иль сплетение рук двух влюбленных людей? Может быть… Я остался снаружи, как нищий, не смея идти за тобой. До него достигает порою лавина оркестра, Но ему никогда не проникнуть в зал Гранд-Опера́. Я поклялся, я больше не буду О прошлом.  Я больше не буду О комнатах тех, где я слушал твою тишину. Где Тереза снимала с руки бриллиант, Где Мишель напевал, а я его даже не слышал, Где рождались созданья, твои, без меня, И никто никогда не узнает, какая Мука, ревность, растерянность одолевали меня, Когда ты, жестокая, мне приводила детей, Которые были твоими и только твоими, Как будто замеченные невзначай, Когда они шли под окном. И вот в эту минуту впустила ты в дом Человека с глазами из стертого аквамарина, В дом одной незнакомки… И может быть, в эту минуту Он узнает о ней то, чего о тебе я не знал. Человек белокурый… Его тело тяжелое встало, Как экран, между нами. Человек непонятный… Он рассеянно гладит руками Загадку опала. Что за странный чудовищный дар — чью-то жизнь создавать. Но уж если творится обряд этот древний — Сочетание пары, ожидание, роды, И матроны с прохладным бельем пробегают туда и сюда, Появляются в комнате вдруг и шкафы открывают, Наконец крик дитяти и праздник вокруг наконец, И во всем этом с глупой улыбкой принимает участье отец. Очень бледный от гордости, мертвенно бледный от страха. В данном случае речь про другое рожденье. И бесплодный не может глядеть в зеркала без стыда От любви извращенной к созданиям плоти твоей, От мучительного любопытства к фантазии странной твоей, К этим родам, творящимся мне вопреки. И откуда берется весь этот народ в нашем доме? Вот уселся один на постели, в ногах, И вздыхает, и всей своей тяжестью давит. Ах, когда бы и я, как и ты, мог бы дать этим теням Пульс, дыхание, слово… Быть может, тогда Мы б услышали, как за стеной они спорят, Завидущие парии мои и твои, Наши взрослые дочки с порывистым ветром движений, Может быть, между ними шла б та же война, что меж нами, Та, которую всю свою жизнь я не мог без пощады вести,— А мужчина тогда только счастлив, когда подчиняет, Заставляет сдаваться на милость созданье, которое он обожает. Я на это потратил уже все магические заклинанья И все ухищренья ума, И на Брокене каждом, который встречал по дороге, Я себя проклинал и душу свою продавал, Заклинал всех жрецов, всех прохожих-проезжих, Императорских маршалов, девок; бандитов, Я насилием память гасил И тайны украл у могил, И у пыли костей, как у старых монет, Я испрашивал добрый совет, И историю я на колени сажал, словно шлюху. Все напрасно!.. Довольно луча твоего, Чтоб мои привиденья рассеять. Ты идешь триумфально с несчетным потомством своим, С этой армией света, источник которого — ты, С человечьей весной в твоем каждом движеньи И с фиалками жилок твоих. Как мучительно это их жгучее сходство с тобою. С кем еще? Я не знаю. Ведь я тебя грозно храню От того незнакомца в плену моих рук, В нашем старом жилище, куда не заходят другие.