* * * Ковыляя кой-как, приближается миг, Когда тот, кто цепляется жадно за платье твое, Будет вдруг отлучен от тебя, словно сыч от сияния дня, Как невежда — от знания, калека — от входа на бал. Но в течение жизни я видел не раз, Как они открывались, врата твоего королевства. Я не смею проникнуть туда, где начало чудес, — Всевозможные беды грозят ротозею, который, женившись на фее, Хочет следом за нею проникнуть в края, каких в географии нет. Как-то раз это было в Провене; этот город — волшебная свалка. Авиньон… Покаяние Грешников Черных… Ничего говорить не                                                                                              хочу. Но ведь были в Ситэ Жанны д’Арк те коридоры нужды. Но ведь был тот покинутый город за Ниццей, за железнодорожным                                                                                            путем, Где сушились носки эмигрантов в колоннадах дворцов, Где-то там, где влачится их старость у луковок старых церквей, И еще, словно почерк с наклоном, повороты, обходы и петли Национальной дороги над Сеной, Что внезапно скрывается в черной щетине лесов. Или эти дома, предназначенные для продажи, Куда маклеры по недвижимости нас приводили порой. Иногда вспоминаешь ты Берген, которого я не видал, Иногда говоришь, что хотела бы в жизни еще раз Плод папайи отведать и манго надкушенный бросить, Как делают все на Таити. О венчанный тиарой — он на ухо шепчет: «Люблю!» Аромат этих слов, что раздвинуты, словно колонны, Эти портики, эти порталы, и вот уж тебя в них не стало. Вот когда от меня ты ускользаешь навек, Королева такой перспективы, где места мне нет. Мимолетная, о Мелузина, На террасах теряется легкий твой след, Твое платье на миг еще вспыхнет в деревьях, Словно в сумраке дальнем Ватто. Ожидаю тебя, заблудившийся где-то внизу, На опушке заката, где золото светит богато. Только раз это было возможно — ты едва не ушла без возврата. Только раз ты решилась, гуляя в своем фантастическом крае, Ненадолго представить, что я уже мертв, Чтобы я не пришел потревожить тебя под солнцем твоей катастрофы. С той поры всякий раз, как взгляну на тебя, Вспоминаю, что ты умертвила меня, словно песенку спела, И что я после этого жив, лишь поскольку ты этого хочешь. Этим взорам однажды представился мир без меня, Этот рот без труда говорил обо мне, как о прошлом, И случилось все это в середине двадцатого века — Века спутников, мчащихся вместе с землей, и умеющих думать                                                                                               машин. Но ведь нож остается ножом, Сердце — сердцем. * * * Моя любовь — горчащий плод, Ты — прегражденная вода, Квартал теней, квартал, куда И море умирать идет. Мой нежный месяц, август мой, Где над горами небосвод, Как слезы, звезды льет и льет, Мечта за пальмовой стеной. Мой голод вновь и жажда вновь. Бессилие чудес и рук. И вечеров замкнулся круг, Когда не дремлет в сердце кровь. Подумать! Вдруг прервется путь, А я не весь доплел камыш, И от окошка, где ты спишь, Мне голубей не отпугнуть. Я не успел еще вкусить Тревогу, утро и цветок, Печали и воды глоток, Что ты мне подала испить. Кто может знать, что ждет его, Когда — готов иль не готов — Последний роковой покров Лица коснется твоего. Утраченная речь моя, — Навек зарытый в яму клад. Мой крик молитвой заглушат, Распродадут мои поля. Но только о словах жалей, Что не успел сказать язык, Что мало статуй я воздвиг Во имя памяти твоей. Пока еще в угоду ей В решетку клетки сердце бьет, Последних чувств переворот Пусть разорвет его скорей. Перерубите горло мне И слейте кровь взамен вина, Пусть залюбуется она, Как спелым полем при луне. Мне остается малый срок, Чтоб до конца себя дойти И чтоб кричать в своем пути: Как я люблю тебя, мой бог! * * * Все темное мне о твоем сияньи говорит. Те комнаты, что я пересекал на ощупь, Вдовы, Битум В глубоких, темных трюмах корабельных, Вода из луж, И черные маслины, И крыльев хищный крест над белым снегом, Где тянется из сил своих последних Цепочка изнуренных альпинистов, И башмаки покойника. И злоба, когтистая, ночная… Все горькое, — Круги бессонниц под глазами, Тот хлеб, в котором вам откажет друг, Тот человек, нашедший дом пустым, Замаранными — поцелуи; Гладь зеркала для лиц, обиженных судьбой, Трагедия в газетной полосе, отведенной богатым и богатствам Года, Уродства, Юность, униженная только для забавы, Тюрьма, где человек с самим собой в разладе… Все страшное, насилие и буйство, Пожар, и кровь, и города большие, Где топчут варвары поля и женщин, И городишки, как табун коней, Разогнанный ударами хлыста, Победа хищников, расстрелов хохот, Сырым ремнем и волею чужой Разбитые, раздробленные члены — Багровое и желтое убийство, Румянец горя, все, что принимает, Едва лишь только наступает вечер, Жестокости невыносимый цвет, — Мне говорит, мне говорит упрямо про синие глаза твои…