* * * Я во главе раскола всех церквей. Я предпочел тебя всему, что живо и что смертно, Тебе и фимиам святынь и песня площадей. Тебе молился я — взгляни, в крови мои колени, Я слеп навеки для всего, что есть не твой огонь. Я к стонам глух, когда они летят не с губ твоих, Постигну миллион смертей, когда страдаешь ты. Я ощущаю боль, когда идешь ты по камням дорог, И нежной кожей рук твоих — всех зарослей шипы. И на плечах твоих лежат все тяжести земли. Все горе мира вижу я в одной твоей слезе. Покуда я не знал тебя, я не умел страдать. Страданье? Разве зверь страдал, когда он выл от раны? И кто посмеет, наконец, сравнить с животной болью Тысячецветный тот витраж, где белый день распят? Меня учила ты алфавиту страданий, И я теперь рыдания читаю — Из твоего лишь имени они. Твое лишь имя — вдребезги разбитое, Твое лишь имя — роза облетевшая, Сад всех страстей — лишь в имени твоем. Мне языками адского огня писать то имя на лице Вселенной. * * * То имя — крик души моей и тела То имя — я бы сжег все книги для него. То имя — вся премудрость человека, оставшегося на краю пустыни. То имя для меня — история веков, И песня песней, и стакан воды Пожизненно закованному в цепи И все слова не более как поле в бутылочных осколках у ворот В град окаянный, Только это имя пою губами, треснувшими в кровь Твое лишь имя — пусть отрежут мне язык Твое — Вся музыка в минуту смерти. * * * Я впал в тебя, как сильная река Впадает в море, отдавая в жертву Свое течение, свои вершины. Я бросил для тебя друзей и детство И каждой каплей жизни я впитал Всю соль неизмеримости твоей. Твоя заря взошла, мои развеяв сказки, И ты царишь в крови моей, в мечте моей, в безумстве. Как прядь волос, тебе я отдал память. Я сплю в твоих снегах, я вырвался из русла, Я крестных фей изгнал, отрекся от легенд. Где Кро, Дюкас, Рембо, Вальмор, рыдающая в полночь? Струна Нерваля лопнула во мне, И пуля та, прошедшая навылет сквозь Лермонтова, мне пробила                                                                                      сердце. Я распылен в шагах твоих и жестах, Как сильный ветер, что влюбился в рощу Я — пыль, меня с утра из дома изгоняют, Но я незримо возвращаюсь за день. Я — плющ, что вырастает незаметно, Пока не изувечен он за верность. Я — камень, и меня твой каждый шаг шлифует. Я — стул, я жду тебя на том же месте. Стекло в окне, к которому припав Горячим лбом ты смотришь в пустоту. Роман за два гроша, с тобой о чем-то говорящий, Открытое письмо, которое забыли, Не прочитав, оборванная фраза, Не стоящая даже завершенья. Дрожь комнаты, тобой пересеченной, Оставленный тобою аромат. Когда уйдешь ты, я ничто, как зеркало твое. ПЕСНЯ ПОКИНУТОГО ЗЕРКАЛА Где та, которая живет В моей хрустальной глубине И вспыхивает вдруг во мне, Чтобы помадой тронуть рот? Где ты, отрада темноты, Твоих волос пушистый хвощ, Глаза твои, как светлый дождь; На миг мелькнувшая, где ты? Я твоего прихода жду, Как ждет, чтобы пришла весна. Земля, как плавного весла — Стоячая вода в пруду. Из рамы темной, как овраг, Тайком слежу я за тобой, Приблизься, подойди, постой, Заполони собой мой мрак. Займи, как армия в бою, Одним движением своим Мои холмы, равнины, дым, Все сны мои, всю жизнь мою. Что ты прекрасней, покажи, Чем преступленье, чем комплот, И грандиозней, чем народ, Что поднимает мятежи. Над топью птичий перелет, Гортанный клекот, шелест крыл, Он все, что я вообразил, И все, чем ты была, убьет. Вернись, лицо к лицу приблизь, Гляди сама в свои глаза, Верни мне тучи, небеса, И зренье, и мираж… Вернись! * * * Что за далекий берег, где в песках чертополох синеет? Пространство странное, где колыханьем трав прощаются все время                                                                                              дюны. И светят с неба спелые лимоны — пойми попробуй, солнца́ или                                                                                               луны. Там в массах звездной пыли вязнут ноги, Слюдою катастроф блестят дороги, Погибших кораблей разбитая посуда, Известняки глубин, останки из-под спуда Исчезнувших в веках морских цивилизаций. Огрызки пробок, минералы в иле… Все, что приливы и отливы позабыли Оранжевые отблески созвездий, В отчаяньи отчаливших без вести. Соль въелась в горло мне, чтоб там навек остаться. Я в этот вечер снова вижу утро в Арделло́. Когда прилягут человек и море В конце концов, затем чтоб просто умереть, Всегда ли это пена выступает На их губах? А может быть, улыбка — Каемка белая вокруг усталости земной. Ио погляди, среди морской травы и придыханий волн Еще упрямо бьется чье-то сердце. Иль это раковина, схожая по форме С огромной пустотой внутри меня, С тем, что я вырвал из своей груди, Не отыскав тебе цветов на рынке. Все это было так давно, на пляже. Мы были — помнишь? — с матерью твоей. Прижми же к уху черный перламутр, любовь моя. На нем записаны, как на пластинке, все слезы, пролитые в мире. Ты слушаешь далекий гул. Твои глаза становятся все шире Потом положишь это все ты на камин в отеле С почтовыми открытками. Потом пройдут недели. Ты позабудешь колокол и стоны океана Для граммофона, что весь день твердит: The man I love[10]. Ты помнишь ли, ты помнишь ли, то лето было тусклым. Как и песок, и мы с тобой — под ветром Арделло́. Это сердце мое, это сердце твое валяются в нашем номере Между фарфоровым слоном, булавочной подушечкой, Ты сердцу не поверила, хоть песня в нем звучала. И верно, сердцу нужен срок, чтоб доказать любовь. А просто биться и болеть — какое доказательство?! Слушай, слушай опять, не погаснет она никогда, Эта темная жалоба раковины Арделло́. вернуться

10

Тот, кого я люблю (англ.).