* * * Это только одна сторона истории, Механика, ясная на первый же взгляд, Музыка, в которой один только лад. Здесь не хватает того, что в человеке естественно: Повседневных движений, свойственных нам, Забытых шагов, шагов по своим же следам; Всех молчаний, всех гневов, хранимых в себе, Пережитых, продуманных, никогда не рассказанных чувств, Преступлений лелеемых, загнанных внутрь безумств. Не хватает того, что страшит, когда произносится вслух. Странной музыки, варварской музыки тут не хватает, Что как будто бы с весельной лодки, плывущей вдали, долетает Не хватает того, что потрясает тебя, Когда ты об этом ежедневно читаешь в газете, Того, что от нас не зависит и само по себе существует на свете. И прежде всего не хватает здесь землетрясений, Чувства, пронзающего тебя, когда перехватишь взгляд, Которым до самого мозга костей унизить тебя хотят. Здесь не хватает случайности на перекрестке, Занятий твоих и страстей, искусства, чья сущность проста, Как вино в галилейской Кане — первое чудо Христа. Та поездка в Голландию, что она значит для вас, Если вы не увидите по крайней мере Странных статуй, лежащих у моря, как сраженные хищные звери? Их какой-то торговец привез из полуденных стран В пестрых ящиках, с чудесами различными вместе, И свалил как попало на первом попавшемся месте. Круглым глазом своим пароходы глядят, Разворачиваясь мимо этой площадки, Где цветастые раковины расставлены в строгом порядке. И поймете ль вы юношу, о котором я вам говорю, Если вы не узнаете: он верит, как высшему чуду, Скульптуре, людьми создаваемой всюду. А иначе зачем бы он в Женеву спешил? Что бы делал в Кардиффе в дождливое лето, В Каледониан-Маркет, — да он ли по-прежнему это? Он, который так жадно ищет во прахе богов …………………………………………………………………………… …………………………………………………………………………… …………………………………………………………………………… Вы встревожены, вам не хватает чего-то для ясности тут, Как третьей рифмы в этих стихах, которой взволнованно ждут, Как женского голоса в женственной песне. * * * Старый взволнованный континент. Крутизна обжитая. Мы идолов новых себе создаем, и на время Повсюду стоят алтари неписаных этих религий, Так много, что это походит на тайное их оскверненье. Я Европу проехал, Я повсюду на старые камни присаживался ненадолго, Я задерживался на земле моих снов, Сколько раз я в Антверпене видел жар волос твоих, о Магдалина. А в Страсбурге — Синагога с завязанными глазами[3], Словно в песне о том, кто убил своего капитана. В Сен-Мигеле скелет, а в Генте «Несенье креста». Симметрический Бат, что похож на Вандомскую площадь, Рона, как перевозчик безумный, к Алискану сплавляющий трупы, И желтый прекрасный Дунай, И холмы где-то между Лозанной и Морж, где стоят виноградников                                                                          синие стены, И террасы Юзе, где юный Расин встречал восхожденье луны, И сосны Соспеля, сожженные словно затем, чтобы навеки стереть                                                   след изгнания, след Буонароти[4]. Есть и земли, чье имя я в памяти не сохранил, Есть вокзалы, где я потерял два часа, ожидая экспресса, Города, что остались в глазах лесосплавом по рекам Да пустынями складов в порту, где зимой сохраняется лес строевой. Есть высокие водонапорные башни в горах, Есть деревни пшеницы и солнца, Есть районы шумящих ключей, где — не знаю, туда на машине я                                         заехал однажды без карты, и больше                                           уже никогда я дороги туда не найду. Есть пылящие светом дороги по гребню горы, На уступе скалы есть часовня тенистая, та, где смирился Карл                                                                                Пятый. Я пределы свои стремился познать И не только от Броселианда или Дунсинана, Но от Черного Леса и до Океана, Ибо есть в моих жилах Италия, А в имени есть испанских долин виноград. Разве я не из этих вишневых владений? Где же место мое? Где же прошлое близких моих? Говорят, что у женщин из нашего рода Очень длинные ноги с короткой ступней, Завитки на затылке — они этим очень горды. Под прозрачной и светлою кожей — о львицы! — Розовато струится ломбардская кровь Бильоне. Склонность плакальщиц драматизировать слово В лад глубокому эху надгробных речей, Этот голос, звучащий вчера, глуховатый и нежный, Жан-Батист Массийон из ийерской семьи, Может статься, и я из этого древнего мира? Где же ключ? Где ответ? Вот и езжу я взад и вперед. Нужно ли оборачиваться постоянно И всегда озираться назад? Я опять пересек и опять пересек всю Европу.      таскал я в своем багаже Несколько книг, переплетенных в огонь. Их издало издательство Кэ де Жеммап, Как было написано сверху. Говорили они о стране, что полгода засыпана снегом, где ветер                                                        свистит, продувая насквозь                                                      деревянные избы крестьян и                                                     дворянских домов колоннады. Новостроек некрашеные частоколы, как серые зубы. Весь в лохмотьях народ государства, которое глаз не смыкает,                                               деля на двоих папиросу, оружье У каждого человека в руках И газеты на стенах. И разруха, и песни. Говорили те книжки, которые пахли запретом, Языком опьяняющим и суровым, как отреченье поэта. О абстрактный словарь неиспытанного испытанья! Я читал эти книги, но мало еще понимал. Так солдаты, стоящие у обелиска Луксора, Видят вязь человеческих знаков, Непрочитанных идеограмм, Говорящих, наверно, о чем-то простом. И не слышат, Как проходит полями весна. И не видят Городов митингующих, полных до края опять закипающей страстью, Разрухой и песнями… Так кто из людей этих прав? Перепутались трудные их имена в мираже Революций. Я теряюсь в расколах. Кто прав? Я нуждаюсь в песочных часах сабинян, Я жажду евангельских истин, Потому что я взялся за Ленина, словно Средневековый схоласт за житие Августина святого. Ленина я достаю из своего чемодана В Ля-Сьота́, в Устари́це или в Сен-Пьер-де-Кор. Многое в нем для меня еще смутно, Ибо написано самым простым языком. Может быть, позабыл я простое значение слов? Каждым обыденным словом той книги я невежество мерю свое. Значит, я должен, Значит, я должен за все это взяться сначала. Все претворить — Разруху и песни. вернуться

3

Известная скульптура в Страсбурге. — Прим. ред.

вернуться

4

Один из сторонников Бабефа, участник «заговора равных». — Прим. ред.