И потому никого не удивляло и не могло удивить, когда у кого-то в доме приступали к рытью глубокой ямы. На гёрусском базаре вечно околачивалась горстка вольнонаемных землекопов, одетых в лохмотья, обычно выходцев с того берега Араза, согласных за небольшую плату и харч вырыть какую угодно яму, хоть до противоположной стороны Земли. Появление двух мужчин, наряженных в лохмотья, когда-то бывшие одеждой, в доме Карапета, хоть и не осталось незамеченным, но особых подозрений не вызвало. Обрядившись в бродяг, Аллахверди и Томас рьяно взялись за дело. Час-другой — и несколько мешков заполнялись землей; землекопы спускались с ними к реке, опорожняли их и, передохнув, возвращались в хижину Карапета. Словом, все было так, как заведено в этих краях. Для большей правдивости Айкануш взяла на себя роль ворчливой хозяйки, которая хочет получить пшеничную яму задаром, морит землекопов голодом, понукает их, день и ночь обзывая бездельниками. Томасу эта игра понравилась: он так ругался с кафанкой, что ей и впрямь начинало казаться, что они землекопы.

— Если вы меня съедите живьем, все равно не насытитесь! — кричала она на весь Гёрус. — Как будто вы роете яму не для зерна, а для своих желудков! Может, вам каждый день закалывать барашка? У вас терпения даже нет, пока кастрюля закипит, вы готовы вместе с ней сожрать все, что попадется на глаза, вместе с этой несчастной хижиной.

Томас бросал кирку, поднимался, подходил к самой двери, слегка приоткрытой, и кричал во все горло:

— Будь мы прокляты, что попали в этот дом! Здесь мы подохнем с голоду. Слышишь, Погос, мы здесь, говорю, сдохнем с голоду! Все! Бросай мотыгу! Идем, нет, бежим отсюда, от этой сквалыги.

— Бегите, бегите, — кричала в ответ кафанка и, увлекаясь, упирала руки в бедра, как делают, вероятно, все крестьянки мира. — Так вас и ждут кругом! Таких голодранцев пруд пруди. Но другие, по крайней мере, не такие обжоры! Чтобы насытить ваши бездонные желудки, нужно, чтобы осел день и ночь возил поклажу с базара. Не трогай фасоли! Не про тебя она!

Томас подзывал знаками Аллахверди, и тот неохотно вылезал из ямы.

— Скажи что-нибудь, — шептал Томас. — И погромче.

— А что сказать? — сердито спрашивал Аллахверди.

— Ну, заругайся! Ругаться можешь?

— Нехорошо это, ругаться при женщине!

— Вот черт! Нас же двое, надо, чтобы двое бранились с хозяйкой.

— Ладно, — говорил Аллахверди, и, набравшись духу, орал:- Разве это картофель! Это не картофель, это куски земли. Не кормишь, отпусти с богом. Больше ничего придумать не могу, — произносил шепотом Аллахверди.

— Все, — смеялся Томас. — Одевайся, Погос, пошли!

— Во что вам одеваться, голодранцы? Все пропиваете, куска бязи не можете купить, чтобы свою срамоту прикрыть. Идите, идите, что же вы стоите, только ни копейки за работу не получите.

— Ах, не получим, — возмущался Томас, поднаторевший в таких перебранках во время бесконечных своих хождений по разным хозяевам. — А суд на что? А начальник Зангезура, что скажет, если ему пожалуемся?!

— Как раз, больше дел нет начальнику, чтобы такими голодранцами заниматься?

— Ничего, и на вас управа найдется. Мы пошлем телеграмму самому царю. Томас здесь кричал с особенным упоением, подмигивая кафанке. — А уж царь, наш заступник, доберется до вас. Он вам покажет, как обманывать бедных и нищих! Царь заступится! — надрывался Томас, спускался в яму и брал в руки кирку, поплевав на ладони.

Они сильно уставали. С наступлением темноты, отдыхали час-полтора, затем пробирались в пещеру, где оставались друзья: надо было узнавать городские новости, которые доставлял Аслан, бродивший по Гёрусу; ежедневно ждали вестей от Гачага Наби, к которому в обратный путь несколько дней назад отправился Агамирза. Аслан, Тамара и Гогия рвались принять участие в подкопе, но Аллахверди их успокаивал, говорил, что пока рано. Карапет обхаживал капитана Кудейкина, спаивая его чачей. Нужно быть полностью уверенным, что люди «ока его величества» не нагрянут в хижину к ключнику. Надо подождать весточки от Гачага, может быть, у него есть уже другой план. Словом, пока будут рыть яму Аллахверди и Томас. Всем остальным набраться терпения и ждать.

Едва успевали они вернуться к себе на чердак и заснуть, как раздавался крик кафанки:

— Эй! Лентяи чертовы, подымайтесь. Бендели, вставай! Погос и ты поднимайся, кому сказала!

— Чертова баба, — говорил, пытаясь стряхнуть с себя дурман тяжелого сна Томас. — Когда она так кричит, мне так и хочется сказать всем, что мы роем подкоп, а не дурацкую пшеничную яму и имеем право немного поспать.

Сняв верхний слой песка, затем крошащегося известняка, друзья завязли в глине. Работа пошла медленнее. Яростно орудуя киркой и лопатами, они старались не думать о том, что впереди десятки метров подземного хода, который нужно прорыть в темноте, в короткие сроки, все время подвергаясь опасности. Они с утра намечали себе отметку, до которой нужно рыть, и ни о чем больше не думали, так было легче и спокойнее на душе.

Глава тринадцатая

После беспокойной ночи губернатор Гянджи занемог, но все же поднялся. Его секретарь записывал позже у себя в дневнике: «Не было девяти, как меня потребовал губернатор. Я застал его у стола, на котором была разложена карта Закавказья; генерал был желт, как абрикос; мундир обвис на его сгорбившейся фигуре.

— Что, приятель, хорошо быть молодым? — спросил он, не поворачивая головы. А старым, брат, быть плохо.

Я чувствовал, что он хочет взять себя в руки, похлопать немного крыльями, как он сам любил выражаться, но это удается ему с трудом.

— Позиция у них хорошая, — говорил он задумчиво, глядя на карту. — С гор их не выкуришь, прямой атакой не возьмешь. Выманить бы их сюда, пониже, закупорить артиллерией, и одного хорошего эскадрона было бы достаточно. Воевать мы разучились, вот что, все политика на уме, интриги…

Я почтительно молчал, радуясь, что слышу слова боевого генерала, а не растерявшегося сановника, который к тому же под каблуком у жены.

— Я вот с каким поручением… — сгоняя с себя задумчивость произнес генерал. — Я, кажется, сильно расхворался. Понятно, что телеграмма тут же пойдет к Клавдии Петровне, и она примчится сюда, а мне бы этого не хотелось. Пока не слег совсем, возьму казачий полк и двинусь в горы. Там, по крайней мере будет понятно, кто враг, кто друг… Так что бери мой фаэтон, скачи в Гянджу и удержи во что бы то ни стало Клавдию от приезда сюда. Ну, соври, что-нибудь. Врать-то женщинам умеешь?

— Слава богу, — улыбнулся я. — Не обижен.

— Ну, ступай… Да, вот возьми эту бумагу с моей печатью. Чтобы боялись и лошадей почаще меняли.

Я попрощался, велел запрягать и скоро был в пути. Больше суток продолжалась эта бешеная скачка, не прерываясь. Вероятно, эта стремительность породила во мне мысль, что все мы несемся очертя голову в какую-то пропасть. Сами не ведаем, что творим, потому что несет нас, вертит, перебрасывает, опрокидывает и, за что ни зацепишься, все обрывается на корню.

Приехав в Гянджу, я сразу прошел в покои генеральши. Она сидела у туалетного столика, опустив белые тонкие руки на колени. Рядом стоял врач губернатора, теребя какую-то бумагу. Я понял, что это телеграмма из Шуши и что генерал действительно слег.

— Боже мой, что случилось! — воскликнула генеральша. — Федор Матвеевич? Что с ним?

— Ровным счетом ничего, сударыня, — отвечал я. — Простите за вторжение, но мне не терпелось сообщить вам весть о том, что генерал совершенно здоров и, насколько я знаю, уже отправился в Зангезур.

— А как же эта телеграмма? — спросил врач. Это был красивый светлоглазый высокий мужчина, видимо, баловень своих высокопоставленных пациенток. Я его никогда не любил, он мне отвечал тем же.

— Это или недоразумение, — сказал я, — или хуже — весточка от врагов генерала. Вероятно, вас хотят принудить к путешествию и подвергнуть опасности.

— Сударыня, — произнес врач, почти не слушая моих слов, и я понял, что этот человек имеет какую-то власть над генеральшей. — Я настаиваю на том, что вам нет необходимости ехать, но я не уверен, что состояние здоровья генерала такое благополучное, каким обрисовал его этот молодой человек. Организм генерала расшатан последними событиями. Я предупреждал вас. Боюсь, опасения мои подтвердились.