Губернатору Гянджи отвели две большие комнаты, увешанные и застланные большими коврами с мягким, густым ворсом. Отослав лакея и секретаря, генерал разделся, затушил свет в маленькой комнатке, оставив всего лишь одну свечу, и лег в постель. Сразу же ожил гадкий, липкий страх перед неизвестностью.

«Как же так, я стоял под пулями и никогда не кланялся им, я шел на дуэли с легким сердцем, а здесь, что со мною, господи? У меня такое впечатление, и оно не оставляет меня ни на минуту, что в постель ко мне заполз скорпион… Чего я боюсь? Меня убьют! — вдруг сказал себе генерал и сел на постели. Меня убьют по дороге в Зангезур. Что стоит разбойникам напасть на наш караван, перерезать всем глотки? Или взять меня в заложники. Боже, какой ужас».

Генерал снова лег, испытывая сильный озноб. Убьют? Но как бы не было хуже. Что он сможет сделать в Зангезуре? Он вконец опозорится. Его унизили наместник и министр, его и дальше будут унижать. Нет, уж лучше смерть. Губернатор поднялся, прошел на цыпочках к столу, открыл ящики для пистолетов, взял один из них.

Одно усилие — и его нет, нет ничего, покой, блаженство. Пистолет в его руке дрожал, обдавая холодом, и он отшвырнул его прочь.

Это была кошмарная ночь, когда он временно забывался, скрежетал зубами, метался, силясь скинуть наваждения, открывал глаза, лихорадочно пытаясь сообразить, что с ним произошло, как его накатанная, привычная жизнь вдруг пошла по ухабам, что с ним сделалось.

Генерал корчился в бреду, как металась в горячечном забытье огромная империя, зашедшая в тупики истории.

Глава двенадцатая

— Все останется при нас, — весело говорила кафанка. — У нас-то и есть всего-ничего! Огород в ладонь, хижина с ноготок! Да будет все это жертвой нашего братца Томаса, нашего друга Аллах-верди Гахраман оглы, и уж, конечно, славного Гачага Наби, прославившего Зангезур, и его жены — великой Хаджар! Не правда ли, Карапет?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — отозвался добродушно ключник. Страх? Ну его к черту. Один раз родился, один раз и умру. От пули, землетрясения или от твоего ворчания — какая разница?.. — Он расстегнул ворот рубахи. — Все равно все умрем.

Такой переход настроения Карапета от страха к спокойствию и ясной мысли мог показаться неожиданным только, для того, кто его не знал. Все неприятные минуты у него были связаны с ревностью, и стоило ему убедиться, что Айкануш, перед которой он до сих пор трепетал как юноша, верна ему, все опять становилось на свои места.

— Я всегда говорил, что в жилах Карапета течет кровь мужчины! — сказал Аллахверди.

— При чем тут кровь, — ответил задумчиво карапет.

Действительно, при чем тут кровь? Разве мы в большинстве своем не одинаковы? Если не считать законченных негодяев, кому понравится быть ключником в тюрьме, держать взаперти людей, часто ни в чем не повинных, и держать по чужой воле. Открываешь засовы, и пока выводят арестованного на допрос, уводят совсем, надолго в чужие края или навсегда из этой жизни, стоишь, потупив взор, стыдишься поднять глаза.

Много ли наберется в тюрьме людей, которые не могли бы с тоской и отчаянием сказать богу: «За что? Господи, за что?» и вор, перестающий в приступе голода понимать, что он делает, и бродяга, не нашедший приюта своей горемычной судьбе, и убийца, попытавшийся защитить свою честь и достоинство, разве не сама жизнь привела их сюда, в холодное царство цепей и побоев? Сколько всего видит ключник?

Работает крестьянин на клочке земли, не знает ни сна, ни отдыха, чтобы хоть немного свести концы с концами, чтобы не слышать по ночам плача голодных детей. Скажет что-то не так хану или приставу, чужую межу нечаянно тронет, в чужом лесу хворостинку поднимет, и вот уже ключник запирает за ним крепкий засов. Ключник видит, как гонят бедный люд в Сибирь за одно неосторожное слово, за одну лишнюю пядь земли, которую хочется прикарманить ненасытному помещику. Ключник видит серые лица крестьян, с глазами обреченными и злыми. Он видит, как жена с детьми прощаются с кормильцем, приговоренным к каторге: женщина с рыданием развязывает кончик платка и протягивает осужденному последнюю трешку, а каторжанин возвращает ее своим детям.

И ключник больше не верит в правду земного суда. Правда всегда на стороне сильных и богатых. И при чем тут кровь? И какая разница, кто ты — христианин или мусульманин? Никто не хочет боли и страданий, все хотят любви и покоя. Все одинаковы — богатые жестоки, бедные — несчастные. При чем тут кровь?

Она была единственной дочерью Магыча из Иссавенка. И была еще подростком, когда на верхней губе ее пробился легкий пушок. Пастух Магыч ужасно возгордился этим и, смеясь, говорил: «Бог мне послал усатую дочь, чтобы Магыч не вопрошал больше бога, почему он не дал ему сына!»

Дочь стыдилась отца. Слезы наворачивались на глаза, когда она видела, как вечерами он обходил дома, как стоял, тяжело опираясь на пастуший посох, пока люди гремели ставнями и дверьми, прежде чем подать ему немного хлеба или лаваша. Отец, почувствовав это, отправился с дочерью в Гёрус на какую-то бекскую постройку подработать.

На гызылдашской дороге встретил Магыча и Айкануш тщедушный Карапет, и она сразила его пышущим здоровьем, сверкающими зубами, сочными, налитыми алой кровью губами. Столько восторга и растерянности было в его глазах, что кафанка весело рассмеялась, и в ее смехе Карапету послышалось обещание. Вскоре кафанка связала с ним свою судьбу. Много лет прошло, а Карапет не мог опомниться от своего счастья, не верил в него и хотел одного, чтобы она любила его хоть частью той любви, которую он питал к ней. И если ключник решился на такое опасное дело, как подкоп из своей хижины, значит, он действительно хотел этого, зная, что Айкануш ценит в мужчинах не столько физическую силу, сколько отвагу и мужество.

Опасное дело кажется опасным и даже страшным, пока не возьмешься за него. Вот и теперь, стоило им начать приготовления к подкопу, как Карапет перестал суетиться и даже проявил сметку и спокойствие. Теперь и риск не казался ему слишком большим.

— Томас, — спросил Карапет, глядя на Аллахверди, к которому не решался обращаться из-за робости. — А вправду говорят, что Гачаг Наби посещает свадьбы бедных армян и непременно приходит с подарком?

— Ну, это что? Я сам слышал, подковывая лошадей у одного хана, как он рассказывал приятелям. Среди бела дня заявляется к хану высокий мужчина. Вежливо здоровается, спокойно кладет перед ним пистолеты и вежливо спрашивает, такие-то батраки вам задолжали? Задолжали! Много? Много! Ну, тогда несите чернил, напишу расписку. Какую еще расписку? О том, что долг уплачен. Да кем он уплачен? Мною уплачен! Кем это, мною? Видите ли, до сегодняшнего дня меня звали Гачаг Наби.

— И что же? — Айкануш подалась вперед.

— Ничего, таких расписок должно быть ох, как много сейчас, — засмеялся Томас. — И вообще там, где ступает Наби, владельцы кирязов дают воду крестьянам бесплатно, хотя обычно дерут с них три шкуры за глоток воды, сами знаете.

— Хоть бы одним глазком взглянуть на него, на вашего Гачага, — вздохнула Айкануш.

Ревность снова кольнула Карапета. Ключник дал себе слово, что придет время и он восхитит Айкануш, как восхищает ее теперь Гачаг. Да, он стал ключником, но разве по доброй воле? Надо было как-то жить. Он очень хотел, чтобы его Айкануш ни в чем не нуждалась. Многого ли он добился? Вряд ли, но он очень этого хотел, потому что, кроме нее, нет у него никого на белом свете.

Для зангезурца, живущего своим трудом, пшеничная яма, а по-другому пшеничный колодец, был вопросом жизни или голодной смерти. Не было такого крестьянского дома, где в пшеничном колодце не хранилось бы по крайней мере годичное зерно на случай, если морозы и селевые потоки, град и ранние снега беспощадно истребят урожай, если помещик или жандарм, под предлогом излишков отнимут весь хлеб, который будет на виду. Пшеничная яма спасла крестьян и была так хитро устроена, что, даже обнаружив ее, всего зерна отыскать все равно было невозможно. И, естественно, зангезурцы при встрече, после беглых расспросов о здоровье и ребятишках, непременно интересовались состоянием пшеничного колодца. Если он был в порядке, все остальное можно было пережить.