Здесь я погорячился и стал делать одну ошибку за другой.

— У вас совершенно ложные опасения, — вспыхнул я. — Или лгу я.

— Вот именно, — ответил врач с улыбкой. — Только я не знаю, с какой целью. Вероятно, генерал, заботясь о вашей, сударыня, безопасности прислал этого молодого человека сюда. Узнаю Федора Матвеевича, узнаю его благородное сердце. И это одновременно знак мне, чтобы я поддержал его в желании уберечь вас от всяких непредвиденных в дороге событий и уговорил вас не спешить, а остаться здесь, Я выеду сейчас же. И сразу же вам дам знать, каково действительно положение дел.

Врач так искусно уговаривал Клавдию Петровну никуда не ехать, он так красноречиво и убедительно говорил об опасностях, душевном состоянии губернатора, что она все более и более укреплялась в желании выехать к мужу немедленно, сейчас.

— Ах, — восклицала она, — не говорите мне о властях, о специальном разрешении наместника для такого выезда. Для вас губернатор лицо официальное, а для меня муж, понимаете — муж, который сейчас страдает, нуждается в помощи и которому я нужна.

Слова ее были искренни, она сейчас не играла.

— Именно поэтому я не рекомендую вам ехать, — сказал врач. — Ваше появление может еще больше удручить генерала. Что касается помощи, то во мне он найдет и верного слугу, и сиделку, и искусного лекаря.

И тут я вспомнил, что как-то в местном клубе мы все сильно перепились, и я слышал, как этот врач говорил кому-то: у лекаря есть тысячи способов убить пациента, но самый верный — постоянно напоминать больному о его болезни, постоянно укладывать его в постель, запрещать лишние движения, делать при этом заботливый и встревоженный вид. Я было подумал тогда, что врач собирается к генералу, чтобы убить его, если бы видел в этом какую-то логику и смысл. Но тогда я еще ничего не знал.

— Против всех опасностей у меня будет талисман, — неожиданно кокетливо сказала генеральша. — Я надену по местному обычаю женский платок. Как он называется? Вот наш милый секретарь напомнит нам.

— Келагаи, — сказал я, обожженный ее взглядом: она и в самом деле была красива, знала это и дразнила этим, вкладывая в голос волнующие нотки обещания, понятные только тому, к кому она обращалась.

— Насколько я знаю, — продолжала губернаторша, — этот платок спасает женщину от множества неприятностей, а мужчину — от ненужного кровопролития. Стоит бросить его между двумя спорящими мужчинами, и кинжалы снова вкладываются в ножны. Не правда ли? — обратилась она снова ко мне, и я увидел в ее глазах голубой огонь.

— Правда, — сказал я.

— Воля ваша, вы — госпожа, а я — только ваш раб, ваш слуга, — сказал врач, недовольный тем, что она обращалась ко мне. — Может, этот дикарский обычай и защитит вас и вашего мужа от кинжала, но в политических интригах это средство бесполезное.

— Ах, какие там интриги! До них ли мне сейчас! — сказала генеральша невинным голосом, встала и прошлась по комнате. Да, она была красива, восхитительно красива. — Увидеть милого Федора Матвеевича, быть рядом с ним вот все, что мне нужно.

Она говорила это таким тоном, что я ей почти поверил.

— Я далек от политики, сударыня, и никогда в нее не вмешиваюсь, но если генерал сразу же не взял вас с собой в Зангезур, значит на то были веские причины, — произнес врач.

— Ничего, — ответила губернаторша. — Я, как все мусульманские женщины, буду просто тенью мужа, лица никому не покажу.

Она взяла колокольчик, позвонила, велела явившейся служанке укладываться и дала знать, что мы больше не нужны. Мы сразу же разошлись с врачом в разные стороны, не обменявшись ни словом. Мы все умны задним умом. В дороге, испытывая мучительную тряску в жесткой пролетке, потому что в фаэтоне теперь ехали губернаторша и врач, нахально и спокойно занявший место рядом с нею, я догадался, где допустил ошибку. Генеральша несомненно тщеславна, несомненно любит повелевать и несомненно обожает политику. Надо было привезти ей от генерала какое-нибудь важное и таинственное поручение, связанное с политикой. Ну, отправиться, допустим в какой-нибудь местный городишко в гости к жене какого-нибудь хана, что-то там выведать, что ли. Польстить ей нужно было, словом, нужно было направить ее на ложный путь, безобидный для нее самой и для губернатора. Ничего этого я не сумел.

Тогда я многого не знал. Генерал ездил к наместнику без меня, никакие документы в последнее время через мои руки не проходили. Лишь в дороге я стал понимать, что поездка губернатора в Зангезур не просто обыкновенный деловой выезд предводителя губернии в уезд. Генерал расстроен не опасностью, которой грозят зангеэурские горы, и не волнениями местного населения. Против него затеяли какую-то игру, опасную для него, непривычную его добродушному и в общем-то ленивому уму.

Поразмышляв, а времени было предостаточно, я понял, что генерала хотят свалить и опорочить, что жена его владеет нитями этой интриги, тонко знает, что здесь к чему, а их врач занимает в этой истории не последнее место. У меня пока не было оснований так думать всерьез и все же чутье подсказывало, что рассуждения мои близки к истине».

Глава четырнадцатая

В доме наместника Кавказа как будто воцарился покой. Мятежники, засевшие в горах, были той раной, к которой вначале относятся серьезно, затем понимают, что она отнюдь не смертельна, а потом привыкают, хотя она саднит, мешает, но с ней, оказывается, можно жить и даже развлекаться.

К тому времени, когда из Шуши пришла весть о болезни губернатора Гянджи, наместник полностью овладел ситуацией. Министр понял это, хотя и поздновато, и всячески старался взять инициативу в свои руки: надо было показать, что именно он вершит здесь политику России и исполняет волю государя, который ему лично доверил эту сверхсложную миссию, не надеясь больше ни на кого.

— Болезнь губернатора меня смущает, — сказал он наместнику, брезгливо разглядывая телеграмму из Шуши. — То ли он заболел нарочно, то ли эти слухи сами нарочные.

— Ни то ни другое, — снисходительно ответил наместник. — Генерал был хорош во главе полка, он неплох за карточным столом, в будуаре высокопоставленных дам, он может и на дуэль пойти с открытыми глазами, но в политике генерал слаб. Он труслив, когда надо принимать решение. Это жена его как-то ухитряется руководить губернией.

— Подождите, — воскликнул министр, — это такая большеглазая светлоглазая полячка.?

— Она не полячка, она русская, — усмехнулся наместник. — Впрочем, это не имеет никакого значения. Главное, теперь вы знаете, каково мне было все эти годы. Надеюсь об этом будет знать и его императорское величество. Никому никакого дела до России нет. Государственные мужи сразу начинают болеть, когда надо думать о судьбах Отечества. Вы говорили намедни о решительных мерах против мятежников. Но не против них надо принимать решительные меры, не против них! Моя бы воля, я бы под трибунал отдал каждого, кто мешкает в эти опасные минуты.

— Я не сомневаюсь в этом, — отозвался министр, — вы бы и меня заточили в каземат, будь у вас такие полномочия. К счастью, у вас их нет!

— Ваше превосходительство, — сказал наместник, недовольно передернувшись. Не надо путать карты. Вы прекрасно понимаете о чем я веду речь. В государстве нет порядка, нет жесткой дисциплины, нет страха и боязни законного возмездия. Кто отвечает за губернию? Генерал-губернатор! Кто отвечает за уезд? Уездный начальник! Что нужно делать в таком случае? Трибунал, суд, наказание.

— Помилуйте, — сказал министр. — Суд, трибунал, наказание. Много вы придерживаетесь порядка. Был у вас такой подданный, грузин Сандро. Вы его просто расстреляли и вся недолга. И я скажу вам: вот отчего волнения в этом диком крае. Главное законность империи. Вам надлежит миролюбием своим и просвещением насаждать любовь к императору. А вы, да, да, вы разрушаете все. Вам невдомек, что народ все видит, все знает… Еще во времена великой Римской империи…

Министр стал прохаживаться по кабинету и читать курс лекций по истории древнего государственного права, а наместник старался догадаться, кто ему сообщил про доносчика Сандро.