Великий государь император, великий сын и наместник бога на земле! Безмерно благодарны ему сердца сынов Кавказа. Это отец и друг кавказских народов, он принес сюда просвещенье, он защитил край от захватчиков, он щедро жалует земли и угодья, генеральские чины, он, благородный из благороднейших, опекает мусульманскую религию, и нет границ нашей любви к нему.

Гачаг Наби? Это исчадие ада, он недостоин жевать прах с сапог государя императора, неблагодарный, разве он представляет собой мусульманскую нацию? Это урод в семье, и по первому приказу они возьмутся за оружие, растопчут бунт и принесут голову бунтовщика на золотом подносе.

— Хорош урод! — не выдержал губернатор. — Он стал вторым наместником Кавказа!

Наместник?! Без роду без племени, жалкий, трусливый сын шакала! Хаджар, «кавказская орлица»? Ее уже при жизни проклял аллах, эту легкомысленную и сладострастную женщину, снявшую чадру и оскорбившую народ. Кара скоро настигнет ее. Пусть высокочтимый генерал-губернатор напишет наместнику и самому императору, что они, местные ханы и беки, служат ему верой и правдой и сделают все, отдадут головы лучших своих сыновей, чтобы потушить огонь бунта, жестоко расправятся с непокорными, обрушат на их голову весь праведный гнев мусульманского народа.

— Довольно, — говорил генерал. — Запрягайте лошадей! ^Во всей этой мешанине угодничества и лести, страха и напускной отваги, интриг и сплетен, грязной политики и эгоизма, один секретарь генерал-губернатора оставался невозмутимым, одинаково насмешливым во всех обстоятельствах. Это объяснялось отчасти характером его службы, но этому двадцатипятилетнему светловолосому человеку с юношеским станом, с раскосыми глазами, слегка обозначенными азиатскими скулами нельзя было отказать в уме, хладнокровии при всей безудержности натуры, способной увлекаться внезапными порывами страсти, капризами сердца.

Он был неприхотлив, как всякий азиат, обладал терпением рыси и, ровный со всеми, никогда не сближался с людьми настолько, чтобы затем с болью рвать глубокие отношения. Говорят, у него было небольшое наследство, но во время университетского курса в Петербурге он все промотал на друзей и женщин, ни минуты не жалея об этом. Вернувшись на Кавказ, он пошел на службу к гянджинскому губернатору и стал ждать своего часа, чтобы сделать блестящую, а он был уверен в этом, карьеру. На каком поприще, еще не выбрал, и потому пока стоял от событий несколько в стороне, наблюдая, делая выводы, набираясь опыта.

Не лишенный литературных способностей, он вел дневник и забавлял себя и своих петербургских друзей письмами с Кавказа, перемежая светскую болтовню с тонкими замечаниями о политике, рисовал портреты знакомых, умея находить два-три беглых, но точных штриха; при этом никогда не упускал из виду, что его письма, особенно при нынешних обстоятельствах, просматриваются сыскной службой, что придавало его посланиям очаровательную недосказанность. Вспоминая свою поездку с губернатором, он вскоре писал:

«Нас встречали повсюду так, будто хотели спасти от голодной смерти. Не могу перечислить всех яств, которые подавались к столу, для этого пришлось бы составить десятитомную кулинарную энциклопедию. Я не знал, что больше полито маслом — плов по-кавказски или речи местной знати, обращенные к губернатору. Жареные куры и индейки так рдели поджаренными корочками, как будто стыдились того, что они так мало сделали во славу нашей империи и государя императора. В конце концов у меня пропал аппетит, и я обдирал только лучшие куски; и это было не единственное удовольствие в путешествии. Повсюду мне совали, как секретарю самого губернатора, золотые монеты, и мне, естественно, не хотелось обижать этих гостеприимных людей. Это так же принято здесь, как в России выносить слуге стакан водки, огурец и серебряный рубль на подносе.

Впрочем, было и одно неудобство. На стол ставились вина многолетней выдержки, но мало кто притрагивался к ним, как будто губернатор был самим аллахом, а я пророком Магомедом. Вообще ханжество — отличительная черта всего Востока.

Генерал, обремененный государственными заботами, удрученный какой-то непонятной хворью, был хмур и сух с окружающими. Его можно понять, как и всех других генерал-губернаторов, когда под носом действуют головорезы. Поражаюсь неблагодарности этих бунтовщиков. Для меня нет выше счастья, чем служить государю императору, быть его верным подданным. Как могли отказаться от этого счастья мятежники? Этот Гачаг Наби, о котором я уже рассказывал в предыдущих письмах, вероятно, наглая личность. Он рыскает со своими головорезами по всем окрестностям. Не понимаю только, почему отнятое у богатых он отдает бедным. Потом, может статься, бедные станут богатыми, а богатые бедными, и снова все повторится.

Теперь мы движемся в Зангезур, неподалеку в маленьком городке тюрьма, а в тюрьме сейчас находится жена разбойника Гачага Наби некая Хаджар, прозванная здесь „кавказской орлицей“. Поделом этой женщине, которая осмелилась, сбросив чадру, посмотреть в глаза самому императору. Но какие это, говорят, глаза! Какая женщина, эта презренная бунтовщица! Сейчас, по-моему, вокруг нее движутся все события, как планеты вокруг солнца. И, по-моему, власти никак не решат, что же с ней делать. Это всегда так, когда в дело замешана женщина.

Если бы вы видели краешком глаза, как встречали нашу свиту в Шуше, вы, непременно, гордились бы вашим добрым другом! Шуша — восточная древняя крепость. По шрамам, которые украшают ее старые стены, видно что здесь жили храбрые люди. Впрочем, Кавказ вообще храбр по своей природе, но эта храбрость чересчур горячая. Люди здесь так же храбры, как и доброжелательны, и быстро поддаются на ласку.

Одним словом, в Шушу мы вошли как победители, как и надлежит входить представителям великой империи. У меня в глазах зарябило от пышных мусульманских одеяний, блеска золота, парчи, голова закружилась от сладостных речей. И опять роскошно накрытый стол, много всякой травы, которую здесь обожают, царственные турачи, обжаренные на вертеле, налитые соком помидоры, и король всего кавказского застолья — плов!

Генерал был разговорчивее обычного, но сердит. Местные князья горячо уверяли его в верноподданнических чувствах, обещали, что скоро принесут голову Гачага Наби на золотом подносе (в который раз я слышу об этом, как будто голова разбойника находится в местной лавке и достаточно отсыпать горсть монет, чтобы водрузить ее на золотой поднос), приводили в доказательство храбрую гибель нескольких беков в стычке с отрядом Гачага Наби. На что генерал-губернатор резонно заметил, что беки и ханы сложили свои головы в междоусобице и вообще с ним явно хитрят, глядя сразу в две стороны, в сторону гор и в сторону императорских войск. Видимо, сказал губернатор, вы так и ждете, чтобы обе стороны понесли как можно больше потерь. Удивительно, какими умными делают наших государственных сановников дни болезни!

Здесь вмешался в беседу ахунд, что-то вроде нашего священника, чтобы вам попонятнее объяснить. Он сказал, что мусульманское духовенство денно и нощно молится за процветание империи и за славу русского оружия! Похоже, что аллах и наш христианский бог вступили в какую-то родственную связь или начали дипломатические переговоры! Впрочем, слова ахунда не произвели на генерала особого впечатления.

— Ваш аллах так усердно печется о заботах русского государства, — сказал губернатор, — что к мусульманину Гачагу Наби присоединились и христиане, и армяне, и грузины.

— Попы, — прошамкал ахунд, — попы во всем виноваты, попы в черных рясах. Их серебряные кресты вместо того, чтобы отгонять всякую нечисть, служат самому дьяволу, христианские священники погрязли в разврате, прелюбодеянии, грабят народ…

Губернатор, не дослушав, удалился в свои покои. Ах, друзья, как неправ великий Гоголь: разве скучно жить на этом свете?!

От скуки мы не помрем. Со дна души у каждого поднимается неведомый ужас; отчего он, откуда — не знаю. Все, кажется, идет так, как шло, но ужас растет. Я видел однажды, как солдат, не дожидаясь команды для атаки, вдруг вскочил, закричал и бросился в сторону неприятеля, не выдержав ужаса ожидания. Боюсь, что человечество точно так же не выдержит и бросится скоро навстречу собственной гибели…»