И честное слово, покупали бы мы их таким образом еще какое-то время, если б сами они все не испортили. Однажды в начале декабря приехали немцы на грузовике и — прямым ходом к сельской управе. Люди выглядывали из окон, думали: что-то будет?

Ах, черт бы их побрал! Было-то худо…

Вывели они молодого нотариуса, посадили на грузовик и — в город. Говорят, немецкий командир, безжалостно толкая его, кричал:

— Мы тебе покажем, как подделывать документы!

Если б я не придерживался последовательности в своем рассказе, то уже сейчас поведал бы, что наш славный нотариус, которого таскали по тюрьмам да гладили кнутами из воловьих жил, в конце концов бежал из какого-то транспорта и вернулся к нам тогда уже, когда война для нас кончилась. Но до этого приключилось еще столько всего, что если я не хочу все перепутать и поставить на голову, то пока пропущу это мелкое событие и перейду к тому, что было дальше.

Арест нотариуса, конечно, сильно задел чувства наших людей.

— Жаль человека, — говорили одни.

— Сегодня его, а кого завтра? — спрашивали себя другие.

— Пока они довольствовались яйцами да салом — ладно, — заявил Матуш Трчка. — Но людей мы им не отдадим!

Сам ли он до этого додумался или говорил с чьего-то голоса — все равно это было сильно сказано для Матуша Трчки, который отличался мирным нравом и рассудительностью. Но именно его слово оказалось решающим.

— Перекроем дороги! — крикнул кто-то.

Это всем понравилось.

— Перекроем! Завалим! — закричали люди.

Нет, не думайте, что они были безрассудны, что такие важные вопросы решал кто хотел, на собственный риск! Нет, далеко не так!

Ведь хотя партизан не было в ту пору в деревне, связь с ними не прерывалась; да и Безак с товарищами своими всегда знал до малейших подробностей все, что делалось в деревне, а мы в свою очередь не делали ничего без их согласия или указания.

Вскоре мы в самом деле начали устраивать завалы на некоторых дорогах.

Понимаете, что это означало?

Ведь этим мы как бы сами объявили войну немцам!

XV

Когда я вам рассказывал, как радовались люди уходу немцев, как подняли голову даже те, кто все еще находился в опасности, вам показалось странным, что среди нас не появился Лексо Безак. Ведь милиция Лищака, пусть пока безоружная, снова бдительно следила за каждым движением в деревне, глаза и уши Лищака были повсюду, и он не допустил бы ничего такого, что могло бы угрожать хоть кому-нибудь из наших.

Безак не приходил не потому, что боялся. Он не показывался на людях по той причине, что еще не пришло его время. Ведь он… как бы это сказать… собственно, не существовал больше для широкой общественности.

Смеетесь? А я сейчас объясню!

Нет нужды распространяться о том, что после подавления восстания Безаку грозила наибольшая опасность. Высокие господа давно были сыты им по горло, им было бы весьма по вкусу пришить ему все, что случилось у нас во время восстания. Сам Безак понимал это лучше всякого другого.

Поэтому, когда восстание кончилось и люди сломя голову бросились спасаться в леса, Безак, устроив семью на одном из отдаленных хуторов, сказал жене:

— Какие бы злые слухи обо мне ни приходили, ничему не верь. Я вернусь.

Потом он простился с семьей и исчез, словно его поглотила земля.

А вскоре по деревне пошли шепотки:

— Немцы схватили Безака где-то под Быстрицей и убили… Нет его в живых!

Сострадательные бабки, конечно, не тратя даром времени, побежали к жене Безака — поддержать в великом горе.

— Утешь вас господь, душенька, — причитали они, заливаясь слезами. — Дай вам бог силы, а его упокой в царствии своем…

Но — невиданное дело! — жена Безака ни слезинки не уронила…

А рабочие лесопилки, лесорубы да возчики, лучше всех знавшие Безака, шептались о другом.

— Ну да, так и дался Безак немцам! Чепуха… Он в Россию улетел… Голову даю на отсечение, коли это неправда…

И вот ведь какая штука — слухи об отлете Безака в Россию усерднее всех распространял Адам Панчик, отлично знавший, что Безак скрывается в Выдрово: ведь он был его связным.

Какой бы из этих слухов ни считался правдивым, а оба они заметали след Безака не хуже доброй метелицы.

— Он уже перед судом божьим, — толковали одни.

— Вернется с Красной Армией, — твердили другие.

И о Безаке понемногу забыли…

Только мы, несколько человек, не верили ничему: мы ведь и сами с усами! В каждом решении, что принималось у нас, в каждом предприятии чувствовали мы направляющую руку Безака.

Однажды наши солдаты, пробравшиеся с той стороны Поляны, дали знать Безаку, что есть три неких товарища, которые во что бы то ни стало желают перебраться сюда и встретиться с ним.

— Вы их видели? Опишите их, — сказал Безак.

— С виду они вот какие, — начали солдаты. — У одного — высокий лоб, зубы редкие; другой — седой как лунь, а у третьего, самого из них молодого, — борода, видно, в лесу отпустил…

Когда солдаты сообщили еще более точные приметы, Безак убедился, что это не ловушка, что, пожалуй, это очень хорошо ему знакомые люди, которым надо помочь.

— Кто этот, с бородой, — не догадаюсь, — сказал Безак Валеру Урбану, с которым делил землянку, — но пусть меня громом прибьет, коли остальные двое — не Базалик и Чабан! Пошлю-ка я за ними. И перейдем мы с ними в новую землянку под Вепором — пускай теперь Гондаш помучается с нами.

Адам Панчик послал за этими тремя людьми Шимона и Лищака.

— Приведите их к вечеру. Их надо будет переодеть.

Посланцы задание выполнили и незаметно провели этих людей к Безаку.

Безак угадал! Это действительно были Базалик и Чабан. Каждый из них своим путем вернулся из России и делал во время восстания свое дело. Я не был при этой встрече, но представляю, как они обнялись! Сами понимаете: старые соратники… Сходки, стачки, конференции… Младшего из них, с бородой, Безак не знал, но, увидев, что парень с головой и занимается научными вопросами, приказал поселить его в надежном месте, где бы человек этот мог писать свои книжки до тех времен, пока его не оторвет от этого дела новая канонада.

Декабрь — такое время, когда люди собираются на посиделки и женщины занимаются своим рукоделием. Этот обычай испокон веков имел практические корни, а тем более во время войны, когда керосина мало, а Кавказ завоевать нам так и не удалось. Так что у одной лампы сходилось чуть ли не полдеревни.

В тот вечер, когда Сигальчик с Лищаком вели в деревню трех дорогих гостей, хата Стрменя была битком набита. У меня тогда было дело в деревне — я подыскивал возчиков. И хотя знал я, что у Стрменя остался всего один вол, а о лошадях он до сих пор только мечтает, и возчиком, следовательно, быть не может, все равно заглянул к нему на минутку — надо же рассеяться малость.

О женщинах, прявших пряжу, ничего не скажу, а вот девушки за прялками просто не знали, — сучить нитки или поглядывать на парней. А один из них уже затеял озорство: смастерил подобие кропила и, намочив кончик его в воде, подошел к одной из девушек и затянул:

И пошла игра в хохотушки! Которая сумела сдержаться, не захохотала — хорошо, а которая засмеется, той — хлесть, хлесть! — брызнет кропилом в лицо, по плечу… Ах, как веселилась молодежь! Сколько смеху, визгу!

В самый разгар в сенях скрипнула дверь. Стрмень вышел, поговорил с кем-то и, вернувшись, позвал меня в чулан. Там Лищак представил мне человека, у которого мягкая прядка волос спускалась на высокий лоб.

— Принимай гостя, — сказал Лищак. — По приказу свыше ты должен охранять его. Он пойдет в новую землянку.

Меня, естественно, мучило любопытство, ужасно хотелось узнать, с кем имею честь — ведь по тому, что сказал Лищак насчет приказа свыше, я понял, не простой это человек…