А тот сразу догадался, что делается в моей душе, и сказал мне в утешение:

— В жизни у меня были тысячи фальшивых имен. Теперь, если хочешь, зови меня Дубильщиком. Немцам шкуру дубить помогаю… Ты доволен?

«Да, то птица высокого полета, — подумал я. — И шутить умеет, а попробуй раскуси его!»

С тем большей охотой помог я ему натянуть штаны и старую рубаху Стрменя.

Ну и вид! Когда он еще нахлобучил на голову старую шляпу — совсем стал похож на пугало огородное!

А тут как раз прибежал в чулан маленький Мишко, мой речной браконьер, этот образцовый ребенок, прославившийся на всю деревню. Протер он сонные глазенки и, увидев дядьку, который сильно смахивал на какого-нибудь бродягу, схватил отца за руку и ахнул:

— Ай, Йожко Кациак!

Да так и застыл с открытым ртом.

— Кто это — Йожко Кациак? — спросил наш гость.

Стрмень шлепнул сына по губам, вскричав:

— Помолчи, озорник!

Очень ему стыдно было за простодушие сына, и ни за что на свете не желал он объяснить, кого имел в виду Мишко. Тогда я взял эту задачу на себя:

— Йожко Кациак известен по всему нашему краю. Это бродяга, старики его жалеют, взрослые не принимают всерьез, а ребятишки швыряют в него камнями.

— Вот и отлично! — воскликнул гость. — Такая маска мне и нужна. Поди-ка сюда!

Он притянул к себе Мишко, обнял его и сунул ему в кулачок пятикроновую монету.

После этого мы двинулись в путь.

Вы помните, о чем я упоминал раньше. В свое время получили мы распоряжение — я, конечно, тотчас сообразил, что оно исходит от Безака, — хорошенько оборудовать бункер на склоне Вепора; мы позаботились об этом не мешкая.

Хорошая штука предусмотрительность! Право, лучшего убежища и быть не могло. Шатайтесь по этим местам хоть целый день, спорим, не найдете бункер! И если в позапрошлом году, когда я привел туда русских инженеров, его можно было сравнить с комнатой, то теперь, когда мы его расширили, это были просто палаты.

Хотите знать, кто там жил?

Сейчас скажу. Пятеро там жили.

Сначала сюда переселились из Выдрово Безак с братом Владо и Валером Урбаном, а позднее, после долгих невзгод и опасностей, поселились там и двое наших известных товарищей — Базалик и Чабан.

Ах, какое было времечко! И жилось же им! На дворе метель, северный ветер — а им что? У них — отличная печурка, дров — завались! Захочется им капустной похлебки да ветчинки? Господи, да в двух шагах — наше лесничество с кухней, где моя Розка творила бесподобные чудеса! У них могло быть все, чего только ни пожелают, но они, едва вошли в бункер, первым долгом бросились к приемнику.

— Настрой на Москву! А если не выйдет, — тогда уж давай что-нибудь другое…

Конечно, вы не думаете, что всех их интересов было — похлебка с ветчиной да радио. О, нет! С того дня как они засели в бункере, связные так и забегали по всем местам — один Адам Панчик уже не справлялся, где ему!

Положение немцев ухудшалось, и среди их солдат немало было таких, которым война уже изрядно надоела. И они искали способ, как бы сбросить с себя хомут, который с каждым днем все больше натирал им шею.

Нашлось несколько власовцев, в которых наконец-то заговорила совесть, но к партизанам прежде всего перебежали кое-кто из венгров, что посознательнее.

У нашего политического штаба в бункере работы было по горло.

Я ходил к ним почти каждый день и видел, как они трудились, обсуждая различные директивы, как подыскивали самые убедительные доводы и лозунги, как составляли листовки — венгерские, русские, словацкие… Даже немецкие стали выпускать — Базалик ведь полсвета обошел и усвоил понемногу от каждого языка.

Время от времени тут появлялся Шимон Сигельчик, брал тексты листовок и исчезал в лесу.

— Будь осторожен, как бы не поймали! — всякий раз предупреждали его.

Я не спрашивал, куда он ходит. Ни словечком не выдал я естественного любопытства. Только один раз, — это когда я встретил Шимона на Большом Болоте, на том склоне, откуда начинается долина Калично. Да он и сам, видно, понял, что глупо так и разминуться со мной без слова, ведь ясно было, что не охотиться он сюда пришел. Тогда он и намекнул мне, показав рукой на Кленовские холмы:

— Хорошее дело — такие хутора… У нас напишут, а там и размножат.

А кто и где разбрасывает листовки — этого уж и он не знал. Но в той стороне, за Кленовскими холмами, немецких войск было погуще, туда уже приближался фронт, и оттуда приходило к нам больше всего дезертиров.

Один раз, когда в землянку снова пришел Сигельчик, Базалик нарядился в свой парадный костюм огородного пугала и сказал:

— Пойдем, покажи мне, где Волчья Яма.

Я понял, что его туда влекло: ходили слухи, что в этих Волчьих Ямах — штаб Садиленко. Было это далеко, я опасался, как бы им не наткнуться на какой-нибудь немецкий патруль, и стал отговаривать Базалика:

— Не советую тебе ходить, пошли к Садиленко связного…

Его немножко задели мои опасения, но я говорил от чистого сердца: не за себя боялся, за него! Но Базалик преодолел чувство обиды, улыбнулся и молвил:

— Ну что ты, чего бояться Йожке Кациаку? В худшем случае меня мальчишки камнями забросают! У меня, милый мой, случались дорожки и поопаснее…

Тут в глазах у него загорелись озорные огоньки, словно вспомнил он что-то веселое. Да так оно и было!

Базалик — настолько-то мы уже успели его узнать — страшно любил рассказывать, а так как за свою жизнь, то есть за жизнь профессионального революционера, он испытал множество всяких приключений, то и говорить он мог с утра до ночи, вспоминая сотни случаев. Вот и сейчас он начал:

— Раз, а это было уже во время войны, послали меня из Москвы в Словакию. Дорожка не из легких! Добрался я только до Варшавы — а дальше ни в какую! Ах ты, черт, думаю…

И Базалик, оживленно жестикулируя, описал первую и вторую неудачную попытку, сопряженную с большими опасностями, упомянул и о важности задания, которое заставляло его во что бы то ни стало искать способ перейти границу.

— Только в третий раз удалось мне перейти через Карпаты. Добрался я до первой приграничной деревни под полонинами, кругом — полно полицейских и военных патрулей. На дорогах — проверки, в поездах — проверки… Плохо дело! К счастью, в районном городке открывалась ярмарка. «С коровой пойдешь, — сказал мне местный товарищ, на которого я мог положиться. — Переодевайся в мою одежду!» Так мы и сделали. Не знаю, к лицу ли была мне гуцульская рубашка с бараньей шапкой, зато в кармане у меня был паспорт коровы, сама корова — на цепочке, и в таком виде приплелся я на городской рынок. А там меня ждал уже владелец коровы, переодетый в мой костюм. Он приехал поездом — ему-то легче было. Отправились мы с ним в корчму, в сарае снова обменялись одеждой. Да, мой милый, осторожность, конечно, не мешает, только никогда не надо бояться… Ну, пошли!

Махнув рукой Шимону, он двинулся в путь.

Садиленко действительно был в Волчьих Ямах, у него была рация, связывавшая их с главным командованием всех партизанских сил; от него наши связались с Киевом и Москвой. Понимаете, какое это имело значение?

Базалик вернулся на другой день, мурлыча себе под нос какую-то песенку, — казалось, она только складывалась в его голове.

— Листовки? Хорошее дело. Директива? Тоже хорошо, — сказал он, — но народ любит петь. Дайте им новую песню!

— А верно! — воскликнул Валер Урбан. — И давно бы надо!

Сели они в кружок и начали складывать слова да рифмы.

Как — вы еще не слыхали нашей песни? Ах да, вечера-то вы просиживаете дома, тетрадки правите да на ошибки сердитесь. А это вредно для желчного пузыря. Вот вышли бы как-нибудь на люди, пропустили бы с нами бокальчик-другой, услышали бы, что нас радует, а что печалит, — полезно это вам было бы. Ручаюсь, тогда знали бы вы и песню эту — наши хлопцы часто ее поют. А я помню из нее только обрывки. Как бишь она начинается? А, вот как:

Эх, недолго же словаки волюшкой дышали! Как с зимой нагрянул немец — горы застонали! Застонали горы! — Немцы грабят, убивают, как скотину, наших кровных в полон угоняют. Угоняют наших кровных — как слезам не литься! Автоматами грозятся не дают проститься… Не простилась мать с сыночком…