Так лежал Федор на снегу, теряя силы. Ждал. Временами, придя в сознание, пытался встать. Да куда! Тогда он перевернулся на живот и, проваливаясь локтями сквозь наст, пополз вперед, волоча за собою раненые ноги.

Спрашиваете, как долго мог он продержаться? Ей-богу, всякий другой давно бы уже испустил дух, но Федор был молод и хотел жить. Он прожил так почти неделю, почти неделю полз к ямке под буком, теряя сознание и снова приходя в себя, чтобы снова бороться за жизнь… Но к тому времени, как его нашли мальчишки, силы его уже совсем иссякли.

А дело было к вечеру, в поселок отнести они его не могли, и тогда оттащили Федора в ближайший сарай, накормили хоть хлебом и лишь на другой день на лошади его перевезли в долину.

— Кто возьмет этого человека? — спросили ребята, сняв его с телеги посреди поселка.

Вы, надеюсь, побывали уже в тех местах и хорошо себе представляете эти несколько халуп возле речки, так стиснутых лесом, что кажется, ветви елей лезут прямо в окна.

Люди, вышедшие из своих домов, только плечами пожимали.

— Я бы взял, — сказал один, — да у меня уже трое здоровых живет…

— То-то и оно! — подхватил другой. — Кабы он еще ходить мог… А ну немцы нагрянут, что тогда? Постреляют всех нас…

— Верно! Здоровый-то — скок в лес, и все дело. А с этим как быть?

Вам, поди, сдается, что люди проявили неохоту, и в их словах вы готовы увидеть бессердечие. Ошибаетесь, пан мой! Надо принимать людей такими, каковы они есть, а не какими мы бы хотели их видеть. Одни совершенно справедливо отговаривались тем, что уже укрывают по два-три партизана, а другие при виде беспомощного Федора вполне обоснованно опасались — это же так понятно. Нелегкое было дело — взвалить на себя заботу о Федоре!

Тут произошло то, чего никто не ожидал.

Из кучки людей раздался голос:

— Я беру его…

Оглянулись: кто этот смелый? В ком пробудилась живая любовь и сострадание? И увидели Бету Ярабчанову.

— Ты?.. — удивленно спросили ее.

Им стало немного стыдно. Но я уверен, вы бы тоже удивились, потому что, если все жители поселка были бедняками, то Бета была самой бедной.

Вот растает снег и подсохнут дорожки, сходите как-нибудь туда. Загляните к Бете Ярабчановой — ее дом под номером 1288. Увидите: домишко крошечный, старая развалюха, протиснетесь через сени — и вы уже в горнице, в которой не повернуться. В одном углу печь, в другом стол с лавками, третий угол занимают кросна, четвертый — кровать. Единственная кровать, сударь.

В этой развалюхе и жила Бета Ярабчанова (и до сей поры живет, коли не ушла на заработки), жила там со своей старушкой матерью и восьмилетним сынком — живой памятью о былой любви.

Как увидите все это собственными глазами, то и представите себе, как вбежала Бета в дом и начала поспешно перестилать эту самую единственную кровать.

— Ты что, дочка? — удивилась мать — она была глуховата, и Бете пришлось хорошенько крикнуть, чтоб старушка поняла, что, кроме двух здоровых партизан, прятавшихся на сеновале, будет у них еще и этот искалеченный бедняга.

Федора внесли в халупу, уложили. Смыли кровь с головы, перевязали руку и обнажили раны на ногах. Матерь божия! Голень размозжена… А разули, смотрят — большие пальцы на ногах отморожены… Вот и представьте себе, в каком он был состоянии. Без сознания был, лежал, как Лазарь…

Взвесила ли все это Бета Ярабчанова? Вообразила ли хоть мысленно, какой тяжкий крест взвалила на себя? Нет! Эта женщина полна живой веры и умеет любить ближнего в несчастье больше самой себя.

Вскоре после этого встретил я ее в деревне, но не мог предложить ей ничего, кроме вполне заслуженной похвалы. Она возразила:

— Что вы меня хвалите? Ведь это христианский долг!

— Знаю. Только те, которые усерднее всех размахивают крестом, исповедуют ненависть и помогают немцам мордовать наших же людей, — ответил я. — Вы человека любите. Они же хотят власти над ним.

Не знаю, поняла ли она, — тогда мне казалось, что такие мысли ей недоступны. Бежала она в лавочку купить что-нибудь из того, чего не увидишь на прилавке, — для Федора; собиралась у Сламки достать сала и кусочек мяса; и, где бы она ни была, с кем бы ни разговаривала, — все ее помыслы были о несчастном ее подопечном.

— Ах, видели бы вы его! — всплеснула руками Бета. — Видели бы вы его раны! Двинуться не может, лежит и кричит… В жизни не слышала, чтоб человек так кричал!

— А других не нашлось, чтоб взять его к себе? — спросил я было, но она тотчас вскинулась:

— Не отдам! Не отдам я его! Сама выхожу!

Я знал ее домишко и понимал, до чего все они стеснены, — небось, стелют себе на лавке шубу или спят на печи.

— Великое дело вы делаете, — сказал я Бете на прощание. — Золотое у вас сердце, вы — сама любовь…

— Да ну вас совсем! Кто-то же должен о нем позаботиться! — И она побежала дальше…

А теперь вернемся к старому Драбанту.

Ясное дело, теперь, когда он переживал из-за раненого Лукаша, больше всего ему нужно было услышать о Дюрко. Он сделал все, как я ему передал, отыскал фотографию сыночка, раздобыл удостоверение на имя, которое я ему назвал, и помчался обнять своего младшенького.

Так я и нашел их у нас, когда вернулся из деревни. Старик не спускал с Дюрко счастливого взгляда — он уже выслушал краткий рассказ Козлова о том, где они были, что делали и как держался Дюрко.

— Слава богу! Слава богу! — твердил Драбант. — Хоть ты-то уцелеешь… На-ка! Возьми!

Но Дюрко презрительно бросил удостоверение на стол:

— К чему это, отец? Уж не думаете ли вы, что теперь я забьюсь в нору, как заяц?

Козлов улыбнулся: его забавляла смешная воинственность этого щенка, но старый Драбант стоял, как ошпаренный. Надо было ему помочь.

— Отец прав, — сказал я Дюрко. — Ты можешь скрываться у нас. Если придут немцы, пригодится тебе и это удостоверение. Дюро Драбанта они убьют, Матея Кордика им убивать не за что… Бери!

Но Дюрко не слушал уговоров.

— Не стану я нигде скрываться! Есть у меня отряд, и — я присягу давал!

Видали, до чего въелась в него эта партизанщина! Ах, я готов был расцеловать этого Дюрко, такой славный парнишка!

На другой день, едва рассвело, весь отряд партизан с Иваном Козловым во главе двинулся в деревню. Вот бы вам посмотреть! Какое торжество! И хотя кое-кого до сих пор еще терзал страх перед немцами и в воздухе еще пахло их злодеяниями, хотя насильники эти были совсем близко, в городе за горой, и могли в любую минуту ворваться к нам, настроение, надо сказать, совсем уже изменилось. А как же! Ведь по улицам совершенно открыто расхаживали наши, Шимон Сигальчик здоровался с Дюрко, Робо Лищак подбирал новых парней в милицейский отряд, заглянул в деревню Тоно Фукас со своими ребятами из бригады, показался и надпоручик Звара — он в это время начал устанавливать тайные контакты с недовольными венграми. Пришли бы наверняка и Безак с Валером Урбаном, если б было у них время для веселья. Но большие заботы лежали на их плечах.

Какие заботы?

Не торопите, не торопите меня! Я и о них расскажу.

Теперь хочу только дать вам ясную картину тех дней.

Немцы, понятно, не могли допустить, чтобы мы радовались: мол, ушли насовсем, и мы их больше никогда не увидим. Как я говорил, они засели в соседнем городе, а чтоб мы не слишком веселились, высылали к нам, в доказательство своей силы, небольшие патрули. И случалось, что люди, которых швабы в свое время вешали на первом же дереве — партизаны, бойцы бригады или наши политические работники, — спокойненько наблюдали из окон да из-за углов, как гордо шагает по шоссе немецкий патруль.

Что делали эти патрули? Да ничего. Заходили в сельскую управу, где молодой нотариус фабриковал подложные документы для всех, кто в них нуждался, заглядывали в дома, покупали сало, яйца…

— Да дайте вы им, — говорили скрывавшиеся по домам, — недолго будут они объедать вас!

— Не воображайте, что они стали такими тихонькими из любви к вам, — твердил Адам Панчик. — Русские-то, вишь, продвигаются помаленьку, они и поджали хвост. В городе они себя увереннее чувствуют. Хуже было бы, если бы они торчали тут у нас. А потому — давайте им, пусть подавятся!