— Так и так, вернулся мой зять, и нужно ему удостоверение личности.
А у парня вид такой, словно он только вчера из дикого леса: глаза щурит и держится не очень-то уверенно. Как ни рылся я в своей памяти, никак не мог его припомнить и в конце концов пришел к твердому выводу, что этого человека у нас в деревне никто никогда не видел.
Но молодой нотариус не ломал себе головы.
— Ваше имя и фамилия? — спросил он парня.
— Милан Фролко, — поспешил ответить за него заведующий школой, кладя на стол свежую фотографию. — Милан Фролко, родился там-то и там-то, служащий налоговой управы…
Паренек и рта не раскрыл.
Тем временем жена нотариуса внесла угощение и спросила мужа:
— А ты не забываешь господ?
— Господа, прошу вас! — принялся потчевать немцев нотариус. — Ешьте, пейте на здоровье!
А те уже здорово хватили и едва глазами моргали.
Когда удостоверение для Фролко было готово (а должен сказать, молодой нотариус пек их как блины), мы все вместе вышли на улицу, и тут решил я пощупать учителя:
— А у вас, сдается, большая семья!
— Такая у меня семья, — отвечает учитель, — что я хоть сейчас батальон выставить могу. И каждый день родственничков все больше. И вот странность — одни мужчины, — усмехнулся он мне прямо в глаза.
Оказалось, что парень, только что возродившийся под именем Милана Фролко, — чешский студент-партизан, которого немцы поймали вчера в лесу и вместе с другими пленными привели в школу. Дивитесь, как ему удалось проникнуть из школьного здания в квартиру заведующего? А я бы сказал, никакого дива тут не было. Если господа офицеры в сельской управе не отказывались от стаканчика, то тем более не терялись перед бутылкой самогона часовые в школе; опьянение застлало им мозги, какая уж тут бдительность!
Так и вышло, что студент, которого как партизана, да к тому же чеха, ждала неминуемая смерть, проскользнул вслед за школьным сторожем в квартиру заведующего.
— Спасите меня! Помогите!
Так и вступил он в семью. Ночью потом его вывели на дальний хутор Медведёво — солдат и партизан там было, что маковых зерен, да и старые наши полицейские там скрывались.
Но сейчас еще ночь не наступила, Фролко еще не отвели на хутор; шел он с нами к школе и все твердил свое новое имя: «Милан Фролко, Милан Фролко…»
А надо сказать, что, как ваш теперешний класс, в котором вы учите детишек, так и все остальные помещения школы были забиты несчастными, схваченными по лесам. Еще и сегодня мурашки пробегают у меня по спине, как вспомню этих бедняг. Измученные долгими походами, исхудалые, избитые — многим из них смерть смотрела в глаза.
Думаете, немцы заботились о них? Хлеб давали, гуляш им варили? Как бы не так! Ничем они их не кормили, загнали попросту в классы да поставили на дворе часовых. Вот и все. Хоть ломала немцев злоба, хоть считали они, что мстят за измену, и вели себя, как в завоеванной стране, — следует признать, что кое-кому из них война уже осточертела; кое-кто уже не верил в обещанную победу, только и мечтал попасть наконец домой, и к службе стал равнодушным.
Нет ничего легче, как подметить такие настроения и слабые стороны охраны.
— Нынче в воротах стоит Вольфганг, — сказала жена заведующего, когда мы вошли к ним. — Опять спасем кого-нибудь… А вы спрячьтесь до вечера на чердак, как вас звать-то?
— Милан Фролко, исконный словак! — засмеялся молодой чех.
Как бы я ни старался, никогда мне не удастся нарисовать вам точную картину того, что делали наши люди для спасения арестованных. А дело было куда как нелегкое — немцы-то нагнали в школу сотни схваченных! В каждом доме у нас дым стоял коромыслом, как перед рождеством Христовым, в каждой халупе сломя голову варили, пекли, жарили. Хлеба да пирогов носили целыми корзинами, похлебку таскали ведрами…
Да что там похлебка, что там хлеб с пирогами! Тут еще и другое творилось.
Как раз, когда я выглянул в окошко из учительской квартиры, явились на школьный двор Шимон с Марой, неся огромную корзину. Они подошли к часовому, и пока другие люди со своими припасами топали прямехонько в классы, Шимон отвернул тряпочку, прикрывавшую корзину, и стал потчевать Вольфганга пирогами. Ей-богу, душевное было меж ними согласие, Шимон и по плечу немца похлопывал, как близкого друга.
— Сейчас вы кое-что увидите, — сказала учительница, а супруг ее добавил:
— Голову позакладываю, что под Мариными пирогами лежит еще кое-что! И спорим — лежит там Шимонова старая шапка да рубаха!
Мне, конечно, любопытно было, чем-то кончится визит Шимона. Ну, чтоб не испытывать ваше терпение, скажу уж прямо: кончился он сверх ожидания хорошо.
Первым вышел из школы Шимон. И опять заговорил с часовым; рассказывал что-то, руками размахивал, а все для того, чтобы посмеяться, похохотать, поднять немцу настроение.
Тем временем во двор стали выходить остальные посетители.
— Глядите, глядите! — воскликнул вдруг учитель. — Смотрите — Мара ведет одного!
И верно! Человек, который помогал Маре нести корзину и вместе с ней благополучно миновал ворота, был явно нездешний.
А все — старая шапка Шимона, его штаны да рубаха! Все — Шимон, который трещал без умолку, заговаривая зубы Вольфгангу, меж тем как второго часового сторожиха поила крепким чаем. А что? Холодина-то стояла лютая!
Вот так и спасали наши люди партизан и офицеров бригады, которым грозила наибольшая опасность; выкрадывали их, можно сказать, прямо из-под виселицы.
— Не с каждым, правда, договоришься, — заметила учительница, когда Шимон тоже ушел. — Тут три начальника караула: один добрый, второй так себе, зато третий… Никому не пожелаю видеть, на что он способен! Мюллер его фамилия — это тот, со шрамом. Ох, зверь просто!
Учитель не согласился с женой:
— А что мы знаем о том, который поселился у нас? Мало, почти ничего. Ты говоришь — добрый. Прикидывается добрым, да потому только, что дело-то их дрянь. Зовут его Корнель Лишка, у него в Братиславе мясная лавка; отец чех, а мать родом из Вены. Сестра его объявила себя немкой, брат-врач — чехом, а сам Корнель пошел в эсэсовцы для того только, чтобы, как говорят, спасти свою лавку от разорения. Видно, просто гнусный лавочник. Я и знать не хочу, скольких невинных людей он замучил и убил, пока немцы побеждали.
— Добрый он или просто судьбу подкупает, не знаю, — ответила учительница. — Но только он видит все, что делается в школе, и помалкивает. Разве малое дело произошло тут вчера? Сами судите!
И она рассказала эпизод, который вы могли бы поместить в вашу хронику. Чтоб черти их всех!.. Это я про немцев…
Так что же случилось?
Схватили немцы одного человека и заперли вместе с остальными в школе.
А сторож школьный все среди арестованных околачивается, и этот человек ему говорит:
— Плохо мое дело, приятель! Связной я. И если вы сейчас же меня не выручите, расстреляют еще сегодня.
Сторож тут же хватает стол, приподнимает его, кричит:
— Эй, помогите-ка!
Вынесли стол из школы, через двор — и в квартиру заведующего. А часовые тряслись от холода, проклинали дождь, жались по уголкам. Служба? А ну ее к лешему! Их больше спиртное интересовало, — пьяные уже были.
А сторож, войдя в кухню, говорит:
— Вот вам еще один… Надо что-то сделать! Переодеть да какие-нибудь документы раздобыть…
Позвали того человека в комнату, стали примерять одежду.
— Через два дня я должен быть в Братиславе, — говорит он. — А больше меня не спрашивайте. Только — ах, черт, в этих штанах я и шагу не ступлю!
Подали ему другую пару брюк. И как раз, когда он их натягивал, прыгая с ноги на ногу в одной рубашке и подштанниках, — бац, открывается дверь и входит эсэсовец Корнель Лишка. А по кровати да по стульям разбросана разнообразная одежда, так что ему достаточно было одного взгляда, чтобы все понять.
— Гм, какой богатый гардероб! — усмехнулся Лишка. — Или комедию какую играть собираетесь?
Все, естественно, побледнели, как мел. Будь Лишка хоть чуточку менее корыстен, честное слово, загремели бы все, как миленькие. Но человек, о котором речь, не вчера родился; он разбирался в людях и тотчас понял, с кем имеет дело. Короче: поставил он все на одну карту.