Только прошу я вас, милый мой, не делайте из этого эпизода неверных выводов, которые нарушили бы правдивость вашей хроники. С какими бы чувствами ни отдавали наши люди партизанам всякие припасы, вы должны высоко поднять их самоотверженность. Шутка ли — кормить целую армию? Шутка ли — выехать под носом у немцев на паре волов, а вернуться с одним? Скажу вам, даже у тех наших людей, что не колебались замотать лицо платком да нарядиться в женское платье, только бы прошмыгнуть мимо немецких часовых с корзинкой на спине, — даже у них, при всем их героизме, нередко душа в пятки уходила.
Не будем дивиться этому. И нечего всплескивать руками над ошибками простого человека, который умел делать смелые дела. Он — хорош. Он — прекрасен.
Вернемся, однако, к проклятым швабам и еще к власовцам, большинство которых по невежеству поддались вражеской пропаганде и гадили в собственное гнездо. А их было немало, увы, немало их было.
Что они делали?
Каждый день ходили по долинам, прочесывали лес. Местность очищали. Кого поймают, кого нет — а стреляли людей, как перепелок, и охота эта до того уж их распалила, что стали они убивать и вовсе невинных. Господи, сколько убитых валялось около Толстого Явора! Сколько жертв на дороге к Лому!
Счастлив был тот, кого, поймав в лесу, приводили в деревню: счастлив, потому что для него оставалась хоть искорка надежды на спасение. Но часто бывало так, что дикие наши гости, смертельно устав, теряли всякую охоту возиться с пойманными. И хватали кого попало, хватали солдат, мирно возвращавшихся по домам из своих частей, солдат, предъявлявшим им листовочки Тисо, который обещал свободное возвращение и хорошее обхождение… Нет, не уводили их в деревни на допрос, разговор был короткий: «Все вы — изменники! Все — партизаны!»
Ну, и на месте…
В эти дни и нас заставили обзавестись документами и удостоверениями о численности семьи. Пошел я за этим делом к нотариусу в деревню.
Вхожу в контору — да, не те уже времена!.. Там, где еще недавно сидел Валер Урбан, где сидели члены нашего Революционного Национального комитета, расположилась немчура. Ох, и зрелище же! Ясновельможное панство, надравшись сливовицы, куражилось вовсю. Смотрю — кого же это они сейчас в работу взяли, кого допрашивают? Да наших добрых знакомых — Драбанта, Ремешика и Стрменя!
— У вас сын партизан! — орал немец на отца Дюро. — Где он? Где вы его прячете?
Драбант, совершенно спокойный, отвечал:
— Мой сын еще до восстания ушел куда-то на юг: работа там подвернулась. И где он сейчас, не знаю. Почта не ходит.
— Он правду говорит, — подтвердил нотариус. — Дюро ушел задолго до восстания…
Тогда немец ткнул пальцем в Стрменя, словно хотел наколоть его, как бабочку на булавку, и взревел:
— Оружие где? Вы в милиции служили!
С этими словами он налил себе стопку и выдул залпом.
— Оружие?.. — забормотал Стрмень, растерявшись от того, что в обвинении заключалась правда. — Я… в милиции?.. Но ведь…
Нотариус подоспел к нему на помощь:
— Уверяю вас, тут какая-то ошибка. Это один из самых наших мирных граждан… Не угодно ли еще стопочку?
Не ожидая согласия, он налил всем немцам — пусть пьют, пусть затмится их разум, пусть у них в мозгах зеленые черти скачут!
Главный из немцев уткнулся в бумаги, а потом — Ремешика как обухом по голове:
— Вы снабжали партизан!
Это, ясное дело, прямо оглушило Ремешика. Такое обвинение! Кто это рассказал?..
— Какие там партизаны!.. Бандиты они, поняли? Явились, свинью у меня закололи… Да только их, слышишь, накрыла наша…
Вот олух! Еще немного, и пошел бы болтать о нашей милиции! Нотариус, не потеряв присутствия духа, перебил его:
— К нему в дом вломились бандиты, а соседи, наши жители, прогнали их. Свинья-то осталась… и в этом легко убедиться!
— Ну да! — подхватил Ремешик. — Ветчинка, окорочек, шейка до сих пор в рассоле лежат. На той неделе, слышь, коптить начнем…
Ну что ж, дело для них окончилось добром, всех троих отпустили, не найдя на них и пятнышка. Немец рылся в своих бумагах, качал головой, словно удивлялся, кто это так очернил нашу деревню. Честное слово! Кого ни возьми — чистый ангел. В худшем случае — простодушный крестьянин, сбитый с толку пропагандой…
Да, забыл упомянуть, кто еще, помимо нотариуса, находился в конторе — в роли надежного свидетеля. Думаете на бывшего старосту Шимчика? Куда! Этот — хоть бы его жена на коленях молила — навсегда презрел почет и мирскую славу. Но был здесь лавочник Цут, этот хитрый лис, и его-то назначили представлять самый мирный и солидный элемент нашей деревни. Но с тех пор как начались все эти передряги, у Цута не осталось ни малейшей охоты выставляться напоказ да ручаться за то, что не сегодня-завтра перевернется вверх тормашками. Не было у него никакого желания класть руку в огонь ради «немецкого порядка», купленного ценой жизни невинных людей. Это что, совесть в нем проснулась? Черта лысого! Думал он только о себе — потому и стал осторожен.
В тот момент, когда младший нотариус вызвал меня, чтобы выправить мои документы, дверь распахнулась настежь и два немецких солдата втолкнули в комнату Робо Лищака. Вот это было скверно — признаюсь, сердце у меня так и екнуло.
— Лищак? — Начальник смерил его острым взглядом и бегло заглянул в бумаги: — Что ты делал во время восстания?
Так и спросил — на «ты», собака. Видно, уверен был, что поймали самого важного…
— Что я делал? — совершенно спокойно повторил Лищак. — Да то же, что и всегда. Дома был, паровоз водил.
— Лжешь! — закричал немец. — У нас точные сведения, что ты организовал…
Но каков наш нотариус! Опять ведь нашелся! Снова наполнил стопочки немцам, и себе налил, и прервал немецкого офицера, когда он в самый раж вошел:
— Прошу… Ваше здоровье! А что касается этого, Лищака-то, пожалуйста, осведомитесь у самого серьезного свидетеля. У пана Цута вроде нет никаких причин покрывать или скрывать всякое свинство — пусть же он засвидетельствует, чья это заслуга, что никого у нас в деревне не убили, не ограбили! Пусть скажет, кто организовал наших самых уважаемых обывателей и своего рода отряд безопасности, который в самом деле так следил за порядком, что ни у кого волос с головы не упал.
Надеюсь, мне удалось хоть приблизительно показать, каким способом нотариус защищал Лищака. Говорил он, сами видите, как старый крючкотвор. Ему нужно было, чтобы лавочник не выдал Лищака.
А Цут, как я уже сказал, и сам в то время совсем растерялся — знал, что война близится к концу, нет ничего определенного, одна власть сменяет другую, как после зимы настает весна, а после ночи — день. Нынче здесь немцы, а завтра бог весть кто…
— Правда, — промолвил Цут несколько сдавленным голосом, — порядок был, и ни с кем ничего не случилось.
— Ваше здоровье! — поднял нотариус свою стопку.
— Ваше! — подхватили немцы.
А офицер махнул рукой, словно комара отгонял, и говорит Лищаку:
— Можете идти.
Уже на «вы» заговорил, гадина!
Я стоял возле младшего нотариуса, ожидая документы. Спросили меня о численности моей семьи.
— Ну, — говорю, — я сам, потом жена, ребенок…
— Но с вами еще письмоводитель живет, не правда ли? — говорит младший нотариус, косясь на соседний стол.
Я было подумал, что он ошибается, и только потом смекнул. Ну конечно же! Он мог бы вписать ко мне хоть десятерых — частенько у нас партизан был полон дом!
— Ах да, я чуть было не забыл Матея, — говорю. — Действительно, четверо нас.
— Так как его зовут?
— Матей… О господи, как же… — ищу скорей какую-нибудь подходящую фамилию. — Ну да, Матей Кордик!
Младший нотариус вписал в мой документ четвертое, несуществующее лицо, протянул мне бумагу и сказал:
— Как-нибудь выпишем и ему удостоверение личности…
Ну до чего же милый человек, ей-богу, и бесстрашный притом: под носом у немцев делал такие дела, за которые мог страшно поплатиться… Как он помогал людям, я увидел тотчас после того, как сам получил документы: как раз в это время в контору вошел заведующий нашей школы вместе с каким-то парнем и — прямиком к молодому нотариусу: