Можно с некоторым видимым основанием утверждать, что весьма твердые камни, стекло и другие тела такой же природы не портятся, потому что, как мы видим, они остаются долгое время в одном и том же состоянии, и мы находимся настолько близко к ним, что видим перемены, происходящие с ними. Но раз мы так далеки от небес, то совершенно противно рассудку заключать, что они не подвержены порче лишь в силу того, что мы не ощущаем противоположных свойств в них и не видим, чтобы они подвергались порче. Между тем, не утверждают, что они подвержены порче, но говорят абсолютно, что они неизменны и нетленны, и чуть ли некоторые перипатетики не готовы сказать, что небесные светила — божества, как это думал их учитель Аристотель.

Красота мира состоит не в нетленности его частей, но в их разнообразии, и это великое мировое творение не было бы «столь удивительно, если бы в нем не было той изменчивости вещей, какую мы видим в нем. Бесконечно протяженная материя без движения, а следовательно, без формы и порчи, показывала бы бесконечное могущество своего Творца, но не давала бы никакого представления о Его мудрости. Вот почему все вещи телесные тленны и нет тела, с которым не происходило бы перемены, изменяющей и портящей его со временем. Камни и даже стекла служат пищею некоторым насекомым.1 Хотя эти тела и весьма тверды и весьма сухи, однако они портятся со временем. Воздух и солнце, действию которых они

1 Journal des Savants. 9 августа 1666 г.

подвергаются, изменяют некоторые частицы их, и находятся черви, которые питаются ими, как это показывает опыт.

Вся разница между этими очень твердыми и сухими телами и остальными заключается лишь в том, что они состоят из весьма грубых и прочных частиц, а следовательно, они труднее приводятся в колебание и не так легко отделяются друг от друга вследствие движения частиц, сталкивающихся с ними, вот почему на эти тела смотрят как на неподверженные порче. Между тем они вовсе не таковы по своей природе, как это достаточно показывают время, опыт и рассудок.

Что же касается небес, то они состоят из вещества, самого жидкого и самого тонкого, особенно солнце, и не только в нем есть теплота и оно не нетленно, как говорят приверженцы Аристотеля, но, напротив, это самое горячее изо всех тел и наиболее подверженное изменению. Оно даже согревает, приводит в движение и изменяет все, ибо это оно производит своим действием, которое есть не что иное, как его теплота или движение его частиц, все, что мы видим нового в смене времен года. Это доказывает рассудок, но если можно противиться рассудку, то нельзя противиться опыту: ибо раз с помощью телескопов или больших зрительных труб открыли на солнце пятна величиною со всю землю — пятна, образовавшиеся на нем и в короткое время рассеявшиеся, то нельзя более отрицать, что солнце гораздо больше подвержено изменению, чем земля, на которой мы живем.

Итак, все тела находятся в постоянном движении и изменении, особенно самые жидкие тела, как огонь, воздух, вода, затем части живых тел, как-то: мясо и даже кости, и наконец, самые твердые, и разум не должен предполагать своего рода неизменность в вещах, в силу того что он не видит в них ни порчи, ни изменений. Ибо это не доказательство, что вещь остается всегда одинаковой, если мы не видим в ней перемены, или что вещи не существуют, если мы не имеем идеи или познания о них.

Та легкость, с какою разум воображает и предполагает сходства везде, где он не видит ясно различия, вводит также большинство людей в очень опасные в отношении морали заблуждения. Вот несколько примеров.

Француз встречается с англичанином или итальянцем, у этого иностранца иной характер, он очень щепетилен или, если хотите, он горд и неуживчив. Это, прежде всего, заставит француза решить, что все англичане или все итальянцы имеют такой же характер, как тот, которого он знает. Он будет хвалить или бранить их всех вообще, и если встретится с кем-нибудь, то сначала будет предубежден против него, полагая, что он подобен тому, которого он уже видел, и поддастся некоторой тайной привязанности или неприязни. Словом, о всех отдельных лицах этих наций он будет судить на том прекрасном основании, что видел одного или нескольких, обладающих известными качествами, ибо, не зная разнятся ли остальные от этих лиц, он предполагает, что они все одинаковы.

Монах какого-нибудь ордена совершает проступок, этого достаточно, чтобы большинство тех, кто знает о нем, осудило безразлично всех отдельных лиц в этом ордене. Они все носят одну и ту же одежду, одинаково называются, в этом они походят друг на друга, этого достаточно, чтобы большинство людей вообразило, что они походят друг на друга во всем. Предполагается, что они одинаковы, потому что люди, не проникая в глубину их сердца, не могут видеть положительно, разнятся ли они.

Клеветники, изощрившиеся в способах чернить репутацию своих врагов, пользуются, обыкновенно, этим средством, и опыт показывает нам, что оно почти всегда удается. В самом деле, оно вполне соответствует понятиям большинства, и нетрудно найти в многочисленной общине, как бы свята она не была, нескольких лиц малопорядочных и злонамеренных, ведь даже в обществе апостолов, во главе которого был сам Иисус Христос, нашелся вор, предатель, лицемер, — словом. Иуда.

Без сомнения, евреи были бы не правы, если бы на основании корыстолюбия и испорченности Иуды составили бы невыгодное суждение об обществе самом святом, какое когда-либо существовало, и если бы они осудили в своем сердце всех апостолов по причине того, что они терпели в своей среде такого дурного человека и сам Иисус Христос не наказывал его, хотя знал его преступления.

Итак, явно противно рассудку и милосердию думать, что какая-нибудь община впала в заблуждение, если в ней находится несколько заблуждающихся членов, и хотя бы даже сами начальники скрывали это заблуждение или разделяли бы его. Правда, когда все члены хотят отстаивать заблуждение или проступок своего собрата, .тогда должно считать виновною всю общину. Но можно сказать, что этого никогда не бывает, ибо нравственно невозможно, кажется, чтобы все члены одного ордена одинаково бы мыслили.

Следовательно, люди никогда не должны были бы заключать подобным образом от частного к общему, но они не умеют судить только о том, что видят, они всегда впадают в крайность. Монах такого-то ордена великий человек, человек добродетельный, из этого они заключают, что весь орден состоит из великих людей, людей добродетельных. Точно так же монах такого-то ордена злонамерен, следовательно, весь этот орден извращен и злонамерен. Но эти последние суждения гораздо опаснее первых, потому что всегда должно хорошо судить о ближнем своем, по причине же злобы людской дурные суждения и речи, порочащие репутацию других, нравятся гораздо больше и гораздо сильнее запечатлеваются в уме, чем добрые суждения и речи о нем.

Когда светский человек, следующий своим страстям, привязывается сильно к своему воззрению и утверждает в порыве своей страсти, что имеет основание следовать ему, тогда справедливо считают его упорствующим, и он сам сознает это, как только пройдет его страсть. Точно так же, когда религиозный человек, проникнутый тем, что говорит, и убеждающийся в истине религии и тщете всего мирского, хочет силою своего разума противостоять беззаконию других и ревностно обличает их, тогда светские люди решают, что это упорный человек и заключают, таким образом, что люди набожные упорны. Они решают даже, что люди добродетельные гораздо упорнее развратных и злых, потому что последние защищают свои мнения лишь сообразно различным волнениям крови и страстей и не могут долго сохранять те же чувства, они отказываются от них. Тогда как люди набожные твердо отстаивают свои мнения, потому что они опираются лишь на основания непоколебимые, не зависящие от столь непостоянной вещи, как циркуляция соков и крови.