Причина, почему они впадают в такое грубое заблуждение та, что они не хотят тщательно рассмотреть вещи, о которых, однако, сочиняют целые тома. Ибо как мы не допускаем совершенного сходства между лицами, потому что стараемся рассмотреть их поближе, и приобретенная нами привычка различать их заставляет замечать малейшие различия в них, так, если бы и философы рассматривали природу с некоторым вниманием, они нашли бы достаточно причин разнообразия в тех самых вещах, которые вызывают в нас одни и те же ощущения и которых мы поэтому называем однородными, и они не предполагали бы в них так легко существенных сходств. Слепцы были бы неправы, если бы они предположили между лицами существенное сходство, заключающееся в их неделимости, только потому, что они не замечают ясно их различий. Следовательно, и философы не должны предполагать подобного сходства между однородными телами по той причине, что они не замечают различий их.

Наша склонность предполагать сходство в вещах, заставляет нас еще думать, что есть определенное число различий и форм и что эти формы не способны увеличиваться или уменьшаться. Мы думаем, что все тела разнятся друг от друга как бы по степени, что эти степени даже сохраняют известные пропорции между собою. Словом, мы судим о материальных вещах, как о числах.

Ясно, что это происходит оттого, что разум теряется перед отношениями несоизмеримых вещей, каковы бесконечные различия, существующие между естественными телами, и ему легче, когда он воображает какое-нибудь сходство или какую-нибудь пропорцию между вещами, так как тогда он представляет себе несколько вещей с большою легкостью. Ибо, как я это уже сказал, нужна лишь одна идея, чтобы решить, что несколько вещей сходны, и нужно несколько идей, чтобы решить, что они разнятся между собою. Например, если нам известно число ангелов и то, что на каждого ангела приходится десять архангелов, и на каждого архангела — десять престолей и так далее, сохраняя все ту же пропорцию одного к десяти, до последнего чина духов, то разум может узнать, когда захочет, число всех этих блаженных духов и даже, если приложить сильное внимание, охватить его почти одним взглядом, что ему бесконечно нравится. Вот что, может быть, заставило некоторых лиц судить подобным образом о числе небесных духов, а некоторых философов допустить десятичную пропорцию между элементами в тяжести и легкости и предположить, что огонь в десять раз легче воздуха и т. д.

Когда разум бывает вынужден признать различия между телами по тем различным ощущениям, какие получает от них, и еще в силу некоторых других особых причин, он допускает их всегда наивозможно меньше. Вот почему он легко убеждает себя, что сущность вещей заключается в неделимых, что вещи подобны числам, как мы это только что сказали, потому что тогда ему нужна лишь одна идея, чтобы представить себе все тела, которые философы называют однородными. Если, например, влить стакан воды в бочку вина, то, по мнению философов, сущность вина останется тою же и вода превратится в вино, подобно тому как не может быть числа между тремя и четырьмя, так как настоящая единица неделима, так и воде необходимо превратиться в природу и сущность вина или вину — утратить свою природу, подобно тому как все числа четыре совершенно одинаковы, так и сущность воды совершенно одинакова во всех водах, как число три существенно разнится от числа два и не может иметь тех же свойств, так два разнородных тела существенно разнятся, и разнятся таким образом, что никогда не имеют одних и тех же свойств, вытекающих из сущности и т. п. Между тем, если бы люди рассматривали с некоторым вниманием истинные идеи вещей, они нашли бы вскоре, что раз все тела протяженны, их природа, или их сущность, не имеет ничего похожего на числа и не может заключаться в неделимом.

Не только люди предполагают тождество сходства, или пропорции в природе, в числе и в существенных дифференциациях субстанций, они предполагают его во всем, что усматривают. Почти все люди думают, что все неподвижные звезды прикреплены к небу, как к своду, на одинаковом расстоянии от земли. Долгое время астрономы утверждали, что планеты движутся по правильным кругам, и они придумали множество их, как-то: концентрические, эксцентрики эпициклы, деференты и экванты — для объяснения явлений, которые противоречили их предрассудку.

Правда, за последние столетия более знающие астрономы исправили ошибку древних и думают, что планеты в своем движении описывают известные эллипсы. Но если они утверждают, что эти эллипсы правильны, в силу того, как нам кажется, что разум предполагает правильность там, где он не видит неправильности, они впадают в заблуждение, которое тем труднее исправить, что наблюдения, производимые над течением планет, не могут быть ни достаточно точны, ни достаточно верны, чтобы показать неправильность их движений. Тогда одна физика может поправить эту ошибку, ибо эта ошибка гораздо менее заметна, чем та, которая имеется при системе правильных кругов.

Но касательно расстояния и движения планет случалась довольно странная вещь, ибо астрономы не могли найти в них арифметической или геометрической пропорции, так как это явно противоречило наблюдениям, а потому некоторые из них вообразили себе, что планеты в своих расстояниях и движениях сохраняют своего рода пропорцию, называемую гармониею. Вот почему один астроном нашего столетия начинает в своем1 «Almageste nouveau» отдел, озаглавленный «De systemate mundi harmonico», следующими словами: «Нет астронома, как бы мало он ни был сведущ в астрономии, который не признал бы своего рода гармонию в движении и в расстояниях между планетами, если он внимательно рассмотрит порядок, существующий на небе». Это не значит, чтобы этот писатель был сам того мнения, ибо сделанные наблюдения достаточно показали ему всю нелепость этой мнимой гармонии, бывшей, однако, предметом восхищения для многих писателей древних и новых, мнения которых приводятся и опровергаются отцом Риччиоли. Пифагору и его приверженцам даже приписывают мысль, что небесные сферы своими правильными движениями производят чудную музыку, которой люди не слышат, потому что они привыкли к ней, подобно тому, говорил он, как люди, живущие у Нильских водопадов, не слышат их шума. Но я привожу это странное мнение о гармонической пропорции расстояний и движений планет только для того, чтобы показать, что разуму нравятся пропорции, и часто он воображает их там, где их нет.

Разум предполагает также однообразие в существовании вещей и воображает, что они не подвержены перемене и превратности, если показания чувств не вынуждают его судить о том иначе.

Все материальные вещи протяженны, а потому им свойственно деление, а следовательно, порча. Если хоть немного подумать о природе тел, ясно увидишь, что они тленны. Между тем было весьма

1 Отец Риччиоли. Т. 2.

много философов, которые убедили себя, что небеса, хотя и материальны, но нетленны.

Небеса слишком далеки от нас, чтобы можно было открывать перемены, происходящие в них, и редко происходят в них такие большие перемены, что их можно видеть здесь, на земле. Этого было достаточно для множества лиц, чтобы думать, что они в самом деле не подвержены порче. Еще более утвердило их в их воззрении то, что порчу, происходящую с телами подлунными, они приписывают противоположности свойств. Ибо так как они никогда не бывали на небе, и не видели того, что происходит там, то они на опыте и не видели, чтобы эта противоположность свойств встречалась там, и это заставило их думать, будто действительно она там не имеет места. Итак, на том основании, что того, что, по их мнению, портит все тела здесь, на земле, там — не находится, они заключили, что небесам чужда порча.

Очевидно, что рассуждение лишено всякой основательности, ибо мы не видим, почему не может быть другой причины порчи, помимо этой противоположности свойств, которую они воображают, и на каком основании они могут утверждать, что в небесах нет ни жара, ни холода, ни сухости, ни влажности, что солнце не горячо, а Сатурн не холоден.