Вот почему большинство людей решает, что люди набожные столь же упорны, как порочные. Дело в том, что люди добродетельные столь же страстно привязаны к истине и добродетели, как дурные — к пороку и лжи. И те и другие говорят почти одинаковым образом, отстаивая свои воззрения, в этом они похожи, хотя различаются по существу. Людям же, не углубляющимся в разницу доводов, этого достаточно, чтобы решить, что они схожи во всем, раз они походят друг на друга по манере суждения, свойственной всем людям.

Следовательно, набожные не упорны, они только тверды, как и должно быть, порочные же и вольнодумцы всегда упорны, хотя бы лишь один час держались своего мнения, потому что только тогда бываешь упорным, когда защищаешь ложное воззрение, хотя даже отстаиваешь его недолгое время.

То же происходит с философами, отстаивавшими химерические воззрения, от которых они отказались потом. Они требуют, чтобы другие, защищающие истины постоянные, достоверность которых для них очевидна, отказались бы от них, как от простых мнений, подобно тому как они это сделали с теми, в которых они так некстати упорствовали. И так как нелегко быть снисходительным к ним в ущерб истине и так как любовь, которую, естественно, питаешь к истине, заставляет защищать ее с жаром, то они решают, что вы упорны.

Со стороны этих лиц было ошибкою защищать с упорством свои химеры, но другие правы, отстаивая истину с твердостью и силою духа. Манеры тех и других одинаковы, но мнения различны, и эта разница во мнениях и делает то, что одни тверды, а другие упорны.

В своем начале этого сочинения я различил как бы две части в простом и неделимом существе души, одну — чисто пассивную, другую — пассивную и активную вместе. Первая есть разум или познавание, вторая — воля. Я приписал разуму три способности, так как тремя способами получает он свои модификации и свои идеи от Творца природы. Я назвал его чувством, когда он получает от Бога идеи, смешанные с ощущениями, т. е. чувственные идеи по поводу известных движений, происходящих в его органах чувств в присутствии предметов. Я назвал его воображением, или памятью, когда он получает от Бога идеи, смешанные с образами, идеи, представляющие своего рода слабые и бледные ощущения, которые разум воспринимает лишь по причине некоторых отпечатков, образующихся и возбуждающихся в мозгу течением животных духов. Наконец, я назвал его чистым разумом, или чистым познаванием, когда он получает от Бога совершенно чистые идеи истины, не смешивающиеся с ощущениями и образами: не по связи своей с телом, но по связи своей со Словом или премудростью Божественной, не потому, чтобы он находился в мире материальном и чувственном, но потому, что он пребывает в мире нематериальном и умопостигаемом, не для того, чтобы познать вещи преходящие, нужные к поддержанию телесной жизни, но чтобы постичь истины непреходящие, которые поддерживают в нас жизнь духовную.

Я показал в первой и во второй книгах, что наши чувства и наше воображение нам весьма полезны для познания отношений, какие внешние тела имеют к нашему телу, что все идеи, которые разум воспринимает через тело, все — для тела, что невозможно открыть какую бы то ни было истину с очевидностью посредством идей чувств и воображения, что эти смутные идеи служат лишь к тому, чтобы привязать нас к нашему телу, а через наше тело — ко всем чувственным вещам, и, наконец, что мы должны не доверять им, если хотим избежать заблуждения. Точно так же я заключаю, что нравственно невозможно познать посредством чистых идей разума отношения тел к нашему телу, что не следует рассуждать сообразно этим идеям, чтобы узнать, пригодны ли в пищу яблоко или камень, их следует попробовать, если и можно пользоваться своим разумом, чтобы смутно познать отношения посторонних тел к нашему телу, то все же вернее пользоваться для этого своими чувствами. Я даю еще один пример, ибо не лишнее еще раз запечатлеть в разуме столь существенные и необходимые истины.

Я хочу рассмотреть, например, что лучше для меня: быть ли праведным или богатым. Если я открою телесные очи, праведность покажется мне химерой, я не вижу в ней ничего привлекательного. Я вижу, что праведные несчастны, оставлены, преследуемы, беззащитны и безутешны, ибо Тот, кто утешает и поддерживает их, не представляется моим очам. Словом, я не вижу, на что может пригодиться праведность и добродетель. Но если я посмотрю с открытыми глазами на богатство, я, прежде всего, увижу блеск его, и он ослепит меня. Могущество, величие, удовольствия, все чувственные блага связаны с богатством, и я не могу сомневаться, что для того, чтобы быть счастливым, нужно быть богатым. Точно так же, если я открываю свои уши, я слышу, что все люди ценят богатство, говорят лишь о средствах приобрести его, и хвалят, и почитают всегда тех, кто обладает им. Итак, это чувство и все остальные говорят мне: «Чтобы быть счастливым, нужно быть богатым». Если я закрою глаза и уши и обращусь к своему воображению, оно непрестанно будет мне представлять то, что видели и читали мои глаза, что слышали мои уши в пользу богатства. Но оно также представит мне эти вещи совершенно иным образом, чем мои чувства, ибо воображение всегда увеличивает идеи вещей, имеющих отношение к телу и которые мы любим. Так что, если я ему предоставлю свободу, оно вскоре введет меня в волшебный замок, подобный тем, которые так великолепно описывают поэты и сочинители романов, и там я увижу красоты, которые бесполезно мне описывать и которые убедят, что только живущий здесь бог богатств один может сделать меня счастливым. Вот в чем может убедить меня мое тело, ибо оно говорит лишь ради себя, и для его блага необходимо, чтобы воображение преклонилось перед величием и блеском богатства.

Но если я посмотрю на то, что тело неизмеримо ниже духа, что оно не может быть учителем его, что оно не может наставить его истине и просветить его, и если с этою мыслью я углублюсь в самого себя и вопрошу себя, или, вернее, — так как сам для себя я не буду ни учителем, ни светом, — если я приближусь к Богу, и, когда смолкнут мои чувства и страсти, я вопрошу Его, должен ли я предпочесть богатство добродетели или добродетель богатству, я услышу ясный и внятный ответ, что я должен делать, ответ вечный, который всегда был, есть и будет, ответ, которого нет необходимости мне объяснять, потому что все его знают, те, кто читает это и кто не читает, ответ ни греческий, ни латинский, ни французский, ни немецкий, но понятный всем нациям, наконец, ответ, утешающий праведных в их бедности и утешающий грешников среди их богатств. Я услышу этот ответ, и он убедит меня. Я посмеюсь над мечтаниями своего воображения и иллюзиями своих чувств. Внутренний человек, который есть во мне, восторжествует над человеком животным и земным, которого я ношу. Наконец, возродится новый человек и совлечется ветхий человек, лишь бы я всегда повиновался голосу Того, кто говорит мне так ясно в тайниках моего разума, кто сделался видимым, чтобы приблизиться к моей слабости и испорченности и чтобы дать мне жизнь через то, что давало мне смерть, кто все еще говорит мне очень сильным, живым и знакомым мне образом через мои чувства, я хочу сказать, через проповедь своего Евангелия. Если я буду вопрошать Его во всех вопросах метафизических, естественных и вопросах чистой философии, точно так же, как в вопросах нравственного порядка, я всегда буду иметь верного учителя, который никогда не обманет меня, не только я буду христианином, но я буду философом, я буду хорошо мыслить и любить благие вещи, — словом, я пойду тем путем, который ведет к наивысшему совершенству, к какому я способен по благодати и по природе.

Итак, из всего сказанного мною следует заключить, что наилучшее пользование способностями нашей души, нашими чувствами, воображением и нашим разумом состоит в том, что мы должны их прилагать лишь к тем вещам, ради которых они нам даны. Следует тщательно различать наши ощущения и образы воображения от наших чистых идей и судить согласно нашим ощущениям и образам воображения об отношениях внешних тел к нашему телу, но не пользоваться ими для нахождения истин, в которых они всегда ошибаются, и нам следует пользоваться чистыми идеями разума, чтобы открыть истины, но не пользоваться ими, чтобы судить об отношениях внешних тел к нашему телу, так как эти идеи никогда не бывают столь обширны, чтобы вполне представить нам их.