Отвечаю цаньцзюню [524]Пану

Когда Пан служил цаньцзюнем у Вэйского цзюня [525]и был послан из Цзянлина в столицу, он, проезжая через Сюньян, подарил мне стихи.

1За дверью из грубо       сколоченных досок И цинь у меня,       и для чтения книги. Стихи я пою,       я играю на цине, Что главною стало       моею утехой. А разве лишен       я других наслаждений? Еще моя радость       и в уединенье: Я утром с зарей       огород поливаю, [526] А к ночи ложусь       под соломенной кровлей. 2Что мнится иному       сокровищем дивным, Порою для нас       вовсе не драгоценность. И если мы с кем-то       не равных стремлений, Способны ли с ним       быть мы родственно-близки? Я в жизни искал       задушевного друга И правда же встретил       того, кто мне дорог. И сердце приветно       сливается с сердцем, Уже и домами       соседствуем тоже. 3Теперь я скажу       о тебе, кто мне дорог, Кто любит добро       и усердия полон. Вино у меня       превосходное было, Но только с тобою       в нем радость вкушал я. За ним говорились       приятные речи, За ним сочинялись       и новые строки. Бывало, лишь день       я тебя не увижу,— Как мог в этот день       о тебе я не думать! 4Хоть истинный друг       никогда не наскучит, А все ж наступило       нам время расстаться. Тебя проводив       от ворот на дорогу, Я чарку пригубил       без всякой охоты. О, нас разлучившая       служба в Цзянлине! О, скрытые далью       на западе тучи! И вот человек       уезжает далёко… Разумную речь       от кого я услышу? 5В тот раз, когда я       распростился с тобою, Весенние иволги       только запели. Сегодня, когда       мы встречаемся снова, Снег мокрыми хлопьями       падает с неба. Всесильный дафань [527]       дал тебе повеленье На должность сановную       ехать в столицу. Ты разве забыл       тишины безмятежность? Да нет, это служба       не знает покоя! 6Печально-печально       холодное утро. Шумит и шумит       нескончаемый ветер… Вперед понеслась       государева лодка, И где-то качает       ее над пучиной. Да будет удача       в делах твоих, странник! В начале пути       о конце позаботься. Воспользуйся всеми       удобными днями И побереги       себя в дальней дороге. Возвратился к садам и полям [528] * * * С самой юности чужды       мне созвучия шумного мира, От рожденья люблю я       этих гор и холмов простоту. Я попал по ошибке       в пылью жизни покрытые сети, В суету их мирскую, —       мне исполнилось тридцать тогда. Даже птица в неволе       затоскует по старому лесу, Даже рыба в запруде       не забудет родного ручья. Целину распахал я       на далекой окраине южной, Верный страсти немудрой,       воротился к садам и полям. Вся усадьба составит       десять му или больше немногим, Дом, соломою крытый,       восемь-девять покоев вместит. Ива с вязом в соседстве       тень за домом на крышу бросают, Слива с персиком рядом       вход в мой дом закрывают листвой. Где-то в далях туманных       утопают людские селенья, Темной мягкой завесой       расстилается дым деревень. Громко лает собака       в глубине переулка глухого, И петух распевает       среди веток, на тут взгромоздясь. Во дворе, как и в доме,       ни пылинки от внешнего мира, Пустота моих комнат       бережет тишину и покой. Как я долго, однако,       прожил узником в запертой клетке И теперь лишь обратно       к первозданной свободе пришел. * * * Здесь, в глуши деревенской,       дел мирских человеческих мало: Переулок убогий       чуть тревожат повозка и конь. Белый день наступает,       и терновую дверь затворяю, Чтоб в жилище пустое       не проникла житейская мысль. Постоянно и снова       по извилистым улочкам узким, Стену трав раздвигая,       мы проходим из дома и в дом. И, встречая соседа,       мы не попусту судим да рядим, Речь о тутах заводим,       как растет конопля, говорим. Конопля в моем поле       что ни день набирается силы; Мной взрыхленные земли       с каждым днем разрастаются вширь. Я все время в боязни:        вдруг да иней, да снег на посевы — И конец моим всходам,       и закроет все дикий бурьян! * * * Вот бобы посадил я       на участке под Южной горою, Буйно травы пробились,       робко тянутся всходы бобов. Утром я поднимаюсь —       сорняки из земли вырываю, К ночи выглянет месяц —       и с мотыгой спешу я домой. Так узка здесь дорога,       так высоки здесь травы густые, Что вечерние росы       заливают одежду мою. Пусть промокнет одежда,       это тоже не стоит печали: Я хочу одного лишь —       от желаний своих не уйти. * * * С давних пор так бывало —       ухожу я и в горы и к рекам, Среди вольной природы       знаю радость лесов и равнин… И беру я с собою       сыновей и племянников малых; Сквозь кусты продираясь,       мы идем по пустынным местам. И туда и обратно       мы проходим меж взгорьем и полем, С сожаленьем взираем       на жилища старинных людей. Очага и колодца       там следы во дворах сохранились, Там бамбука и тута       полусгнившие видим стволы. — Ты не знаешь, — спросил я       дровосека, рубившего хворост,— Тех селений, в какие       эти люди отсюда ушли? — Дровосек распрямился,       поглядел на меня и ответил: — Эти умерли люди,       их в живых уже нет никого… «Поколенье другое —       с ним дворцы изменились и площадь». Значит, слов этих старых       до сих пор еще правда жива. Значит, жизнь человека       состоит из игры превращений, И в конце ее должен       возвратиться он в небытие. вернуться

524

Цаньцзюнь— военный советник.

вернуться

525

Вэйский цзюнь.— Вэйский полководец Ван Хун, правитель Цзянчжоу.

вернуться

526

Я утром с зарей // огород поливаю.— Здесь символ уединения; в древности Чэнь Чжун-цзы, человек из Ци, славе и почестям предпочел работу на чужом огороде.

вернуться

527

Дафань— великий правитель, титул вана Иду, в 424 г. взошедшего на сунский престол под именем Вэнь-ди.

вернуться

528

«Возвратился к садам и полям» — Стихи написаны, по-видимому, в 406 году, вскоре после окончательного разрыва поэта с чиновничьей карьерой.