Против нейтралитета, за втягивание все большего количества государств в братоубийственную войну на стороне «союзного оружия», – такова стала позиция Плеханова.

Вскоре после письма к болгарскому товарищу, – а это, как известно, совпало с решительным межеванием по линии отношения к войне как среди социал-демократов, так и среди социалистов-революционеров – был поднят вопрос об объединении сил как со стороны интернационалистских течений, так и среди т.н. «оборонцев».

Плеханов и его последователи, с одной стороны, и группа Авксентьева со стороны социалистов-революционеров, чувствуя совершенное совпадение взглядов по кардинальному вопросу дня, начали переговоры о совместном выступлении. Результатом этих переговоров был «Манифест к русскому народу», написанный Плехановым [См. П: О войне, 6 ???] по поручению группы объединенных оборонцев.

До какой степени уродливая, нереволюционная, немарксистская была идея объединения всех социалистических течений от социалистов-революционеров до большевиков включительно, высказанная Плехановым еще в 1913 г. (см. «Юг»), прекрасно иллюстрировала листовка-еженедельник «Призыв», объединившая вокруг себя Плеханова, Алексинского, Кубикова и др. социал-демократов с Авксентьевым, Бунаковым, Лебедевым и др. социалистами-революционерами.

«Призыв» начал выходить осенью 1915 г. при регулярном участии Плеханова. В своих статьях Плеханов шел гораздо дальше своих коллег по «Призыву», последовательно додумывая до конца все положения оборончества.

Ни разу не опускаясь до уровня Алексинского, он систематически разоблачал там стыдливое лицемерие своих коллег, которые пытались строить разные тактики по отношению к союзникам и России.

По поводу голосования военных кредитов, например, Авксентьев развивал теорию, будто французские социалисты могут и должны, а русским нельзя советовать вотировать кредит на войну, русским нужно воздержаться. На это Плеханов совершенно резонно отвечает, что разногласия тут по существу «совершенно незначительные». Как мотивирует Авксентьев? Он говорит:

«Мы за оборону. Мы призываем всю демократию к действенной организации этой обороны… Но мы против способов ведения войны правительством. Не организует оно страну для отпора врагу, а дезорганизует ее, не укрепляет, а ослабляет» [цит. по О войне, 21].

Плеханов совершенно справедливо отвечает ему:

«Кто не против войны, а только против известных способов ее ведения, тот поступит логичнее, подав свой голос за военные кредиты, – ибо без денег невозможны никакие способы отражения врага, – но в то же время энергично выступив против тех, которые практикуют вредные способы» [П: О войне, 21].

Оставив в стороне вопрос о том, как мыслимо «энергичное выступление против правительств» без нарушения «обороноспособности» данного государства, мы должны сказать, что проповедь воздержания для русских социалистов была равносильна лицемерной дани перед своим прошлым, дань, трусливо прикрытая и все-таки противоречащая патриотической позиции. Плеханов был во многом грешен, но в трусости и непоследовательности никто его никогда не мог винить. Поэтому он, вопреки Авксентьевым, додумывал мысли до конца. Он сам справедливо пишет:

«Но во всяком положении есть своя логика. Раз поставленный историческими событиями в положение революционера, который ради самых насущных интересов своего дела должен поддерживать войну с германским империализмом, я иду до конца, не смущаюсь никаким тактическим „преданием“, утверждаю, что добро следует делать даже и в субботу, и что, если голосование в пользу военных кредитов хоть немного подвинет нас к нашей цели, то мы не имеем права не голосовать в их пользу» [П: О войне, 27].

К великому сожалению, слова эти верны. Он шел «до конца» даже там, где его друзья боялись переступить старые, для них уже давно потерявшие живой смысл, понятия и представления.

Сотрудники «Призыва» еще продолжали держать себя с некоторым смущенным уважением по отношению к немецкому пролетариату. В своем бешеном патриотическом походе на немцев они стыдливо умалчивали: «а как же немецкий пролетариат?».

Плеханов и тут не может скрыть, что логика его позиции не может не привести к ненависти и вражде не только к германскому империализму, но и к немецкому пролетариату. На самом деле, если он не оставил точку зрения классовой борьбы, а войну империалистическую признает, не обнаруживает ли он этим вопиющую непоследовательность? Нет, отвечает Плеханов, ибо сама война есть классовая борьба народа, подвергнувшегося нападению, с завоевателями. Защищая французский пролетариат от обвинения в забвении классовой борьбы, он пишет:

«Нет, он не отказался от классовой борьбы. Он ведет ее энергичнее, чем когда бы то ни было. Он отдает ей все силы и жертвует для нее своею жизнью. Но, по вине германского юнкера и капиталиста, его классовая борьба временно приняла вид борьбы с иностранным завоевателем» [П: О войне, 56 – 57].

Тут само собой и совершенно естественно вспоминается знаменитое место из его «Введения» к «Истории русской общественной мысли»:

«Ход развития всякого данного общества, разделенного на классы, определяется ходом развития этих классов и их взаимными отношениями, т.е., во-первых, их взаимной борьбой там, где дело касается внутреннего общественного устройства, и, во-вторых, их более или менее дружным сотрудничеством там, где заходит речь о защите страны от внешних нападений» [П: XX, 13].

Но почему же это правило, которое принимает такой высоко теоретический, социологический вид, справедливо по отношению к французам и несправедливо но отношению к немцам? Потому что, – пишет он, –

«эти последние вошли в союз с юнкерами и капиталистами для эксплуатации рабочих всех других стран» [П: О войне, 57].

Но ведь и французы в союзе не бог весть с какими угнетенными. Французские финансовые магнаты, клерикалы и роялисты, с которыми блокировались («сотрудничество классов»!) Гед и Самба, ничем не были лучше прусских юнкеров и капиталистов. Но Плеханов этим не смущается, он продолжает настаивать на своем:

«Французский, бельгийский, русский и т.д. рабочие, врасплох застигнутые этой неслыханной изменой, не имели времени даже на то, чтобы предаваться негодованию, какого она заслуживает. Им –

– надо, не теряя ни минуты, с оружием в руках отстаивать свой кровный интерес от разбойного нападения на него со стороны нового тройственного союза: 1) юнкера, 2) капиталиста и 3) пролетария центральных империй» [П: О войне, 57 – 58].

«Врасплох» – после Штутгарта, Копенгагена и Базеля, где было почти предсказано в деталях начало войны! Врасплох – когда на глазах у всего Интернационала в течение десятилетий обе коалиции одинаково бешено готовились ко всемирной войне! А затем каким ужасным кощунством звучит имя Маркса после этих подчеркнутых слов!

Со ступеньки на ступеньку, последовательно, Плеханов не мог не прийти к крестовому походу против немецкого пролетариата:

«Союз германского пролетариата с немецкими империалистами представляет собой крайне печальный, но неоспоримый факт. Его безусловно признают, например, такие члены германской социал-демократической оппозиции, как Отто Руле. Только этим фактом и объясняется позорное поведение немецких профессиональных союзов, которые идут не за Либкнехтом и Руле, а за Шейдеманом и другими, им подобными, „реальными политиками“. Ввиду этого, от классовой борьбы отказывается не тот, кто проповедует вооруженную борьбу с центральными империями, а тот, кто склоняется к миру с ними» [П: О войне, 59].