Больше шовинизма, ибо они исходили из того положения, что Франция обороняется в этой войне, в то время как такая постановка по существу для данной империалистической войны есть постановка оппортунистическая.

«Нынешняя война вовсе не случайность, зависевшая от того или иного нападения, а подготовлена всеми условиями развития буржуазного общества. Она была предсказана давно и именно в такой комбинации и именно на такой линии. Базельский конгресс ясно говорил о ней и даже предвидел, что предлогом к конфликту послужит Сербия» [Л: 26, 25].

«Только тогда социал-демократы исполняют свой долг, когда борются с шовинистическим угаром своей страны. И лучшим примером этого выполненного долга являются сербские социал-демократы» [Л: 26, 25].

«Наша задача, – говорит Ленин, – заключается не в том, чтобы плыть вместе с течением, а в том, чтобы превратить национальную, ложно-национальную войну в решительное столкновение пролетариата с правящими классами» [Л: 26, 25].

Критикуя затем вступление социалистов в министерство, Ленин указывает на ту ответственность, которую накладывают на себя социалисты, солидаризируясь со всеми шагами правительства.

«Лучше уйти в нейтральную страну и оттуда сказать правду, лучше обратиться к пролетариату со свободным независимым словом, чем становиться министром» – так заканчивает свою краткую речь оппонент [Л: 26, 26].

Ответная реплика Плеханова показывает, что основным пунктом его грехопадения в военном вопросе был вопрос о праве защиты:

«Конечно, каждый обязан бороться прежде всего с шовинизмом своей страны, но в случае объявления войны нужно решить, кто нападает, и со всей силой обрушиться на виновника» [Голос].

Ниже мы займемся разбором этого аргумента в другой связи, а теперь несколько слов об эволюции взглядов Плеханова.

4.

Мы так много места и внимания уделили дискуссии, ибо она дает хоть некоторый материал для характеристики первоначальных пунктов разногласий.

По вопросу об эволюции взглядов Плеханова на войну следует отметить, что, по-видимому, от речи перед волонтерами до доклада в Лозанне особых изменений не произошло. В первый период патриотического уклонения вправо для него вопрос стоял, преимущественно как вопрос о Франции. Но из этого отнюдь не следует, что по вопросу о России он вначале держался иной, чем позже, точки зрения. Это означает только, что выводы из раз принятого им за исходное положение Плеханов делал не сразу, а на протяжении некоторого времени. О том, что он не делал сколько-нибудь заметных принципиальных колебаний и последовательно развивал лишь и завершал патриотические воззрения, видно хотя бы из сравнения только что приведенного нами изложения его речи с его интервью русскому профессору, которое появилось в «Русском Слове» и которое было дано, очевидно, в середине сентября, – с его письмом «К товарищам» от 30/IX (примерно такого же содержания с некоторыми вариациями письмо известно под именем «Письма в редакцию газеты Речь»), где Плеханов приблизительно восстанавливает основную мысль своей речи волонтерам и своего интервью.

Он пишет, что содержание его «напутственного слова» сводится к тому, что

«в войне Австро-Венгрии и Германии с Францией, Бельгией и Англией интересы международного пролетариата и социального прогресса находятся на стороне трех последних государств, и что поэтому каждый, дорожащий указанными интересами, должен желать победы именно этим государствам (Франции, Англии и Бельгии). Товарищи, к которым обращался я в своем „напутственном слове“, вполне согласились со мной, что и понятно, так как они готовились с оружием в руках выступить на защиту французской республики».

Заметьте, читатель, что нет ни слова о России, хотя во время произнесения речи Россия была гораздо «более воюющая держава», чем, скажем, Англия.

В своей беседе с профессором он повторил эту же мысль в более афористической форме:

«Дело союзных армий – дело самой цивилизации».

Но в этой беседе была некоторая новая мысль, которую он перед волонтерами, по-видимому, не счел удобным развить. Он говорил профессору о возможных экономических последствиях поражения России следующее:

«В разговоре с профессором я имел в виду не русско-германский торговый договор 1904 г., а тот договор, который навязала бы России Германия, если бы вышла победительницей из нынешнего международного столкновения. И я высказал уверенность в том, что Германия постаралась бы сделать Россию своим вассалом в экономическом отношении, а это очень вредно отразилось бы на дальнейшем ходе русского экономического, социально-политического (по пути к конечной цели нашей партии – демократической республике) развития России».

Мысль не бог весть какая богатая и уж, во всяком случае, в середине сентября она не блистала особой новизной, после многих подобного сорта «экономических» изысканий «Русских Ведомостях», «Речи» и др. газет. Но эволюция несомненная: он нашел силы говорить о царской России, как о четвертой жертве германского империализма.

После этого последовала его дискуссия с Лениным, изложенная нами выше. Как ни трудно было ему свыкнуться с мыслью о том, что царское самодержавие ведет «справедливую войну» – избежать такого вывода было невозможно, если не нарушаются права логики. А ведь Плеханов всегда отличался бесстрашной последовательностью.

15 октября он писал в органе английских социал-демократов «Justice», что утверждение, будто Германия ведет войну против русского абсолютизма, неверно.

«Не во имя свободы объявила Германия войну. Нет, товарищи. Она ведет ее за экономическое господство. Она стремится провести в жизнь определенную империалистическую программу. Что же касается моей родины, то, побежденная Германией, она сделается ее экономическим вассалом. Германия поставит Россию в такие тяжелые условия, что чрезвычайно затруднит ее будущее экономическое развитие. И так как экономическая эволюция является базой эволюции социальной и политической, то Россия, в случае своего поражения, потеряет всякую или почти всякую возможность положить конец царизму» [«Голос» № 37 за 1914 г. – Письмо Плеханова.].

Это уже зрелый и последовательный русский патриотический социализм, необходимо было только его теоретически обосновать и в деталях додумать. Плеханов занялся этим делом в письме к болгарскому товарищу З.П. от 27/X 1914 г.

Письмо к З.П. и последовавшее затем спустя несколько месяцев второе письмо к Нусикову представляют собой квинт-эссенцию его военно-патриотической позиции, теоретическое обоснование не только его, но и всего последовательного оборончества. Прежде чем разобрать эту теорию, проследим в общих чертах его эволюцию, которая была эволюцией лишь в вышеотмеченном условном смысле.

5.

Конец 1914 года и начало 1915 г. было временем наибольших толков об Италии. Я уже выше отметил, что после резолюции Луганской конференции итальянских и швейцарских социалистов, резко высказавшейся против вмешательства Италии в войну, за ее нейтралитет, Вальян на столбцах «Humanité» обрушился на итальянских интернационалистов в статье под очень характерным заглавием: «Моральные и политические калеки».

Привел я выше и несколько виноватое суждение Плеханова на этот счет. Прошло всего три-четыре месяца, и Плеханов, очутившись в Италии, сам стал на точку зрения Вальяна и более чем ясно высказался против нейтралитета. В интервью сотруднику миланского реформистского «Il Lavoro», отвечая на вопрос корреспондента: «Вы против итальянского нейтралитета?» – он говорит:

«Теоретически я считаю неосновательными рассуждения о пользе нейтралитета. Итальянские товарищи утверждают, что, поддерживая войну, они должны будут идти вместе с буржуазией. Но они не видят или не хотят согласиться с тем, что, страшась союза с итальянской буржуазией, они делаются слугами немецкой буржуазии и играют на руку милитаризму кайзера, написавшему на своем знамени: политический и экономический разгром побежденных народов, резню и разрушение. Бельгия служит тому наглядным примером» [«Наше Слово» №№ 5 и 6 за 1915 г. – Интервью с Г.В. Плехановым.].