Я уж не говорю о французских рабочих, у которых действительно было подавленное с самого начала настроение, о чем очень много позаботились как буржуазные газетчики, так и «социалистические» ораторы. Такое подавленное настроение – плохой друг «всеобщих стачек» и других боевых выступлений такого рода.

Констатировав этот несомненный факт, Плеханов задается вопросом о том, все ли было сделано социалистами для борьбы с войной? Ответ явно отрицательный. Но тут и начинается то интересное явление, что Плеханов, подобно слепому на один глаз, все косит в сторону немцев, не замечая недостатков противной стороны.

Он говорит:

«Немецкие социал-демократы не выполнили своего долга, несмотря на признание Гаазе в Брюсселе, что нынешняя война вызвана Германией, толкавшей Австрию на конфликт с Сербией. И тот же Гаазе, прикрываясь через несколько дней смехотворной для данного случая формулой, „что социал-демократы признают за каждым народом право на существование“, голосовал во главе огромной социал-демократической фракции миллиарды, предназначенные, „на отрицание за Бельгией того же права на существование“. В Брюсселе Гаазе считал Германию виновницей происшедшего конфликта и грозил прусскому юнкерству революцией. Ведь не могла же на него действовать аргументация Бетмана-Гольвега» [Голос],

– и говорит совершенно справедливо. Поведение германской социал-демократии ни с какой стороны нельзя признать интернациональным.

Причину этого шовинизма Плеханов видит в торжестве оппортунизма.

«Все поведение немецкой социал-демократии – это сплошное торжество оппортунизма, на которое до сих пор, к сожалению, мало обращали внимания. К теории, к принципам за последнее время создалось, по мнению докладчика, чрезвычайно пренебрежительное отношение и т.д.».

Плеханов вспоминает в высшей степени характерный разговор с Виктором Адлером в 1898 г. о Бернштейне. Адлер защищал Бернштейна следующим образом:

«Конечно, Бернштейн сказал глупость, но если на него нападать, то он скажет их еще больше. Кроме того, подобными вопросами интересуются в Европе 2 – 3 человека, вы да Карл (Каутский). Ах, этот бедный Карл? Я его видал только что и он мне говорил с таким видом, как будто Бернштейн совершил детоубийство. – А знаешь, Бернштейн отрицает теорию ценности. – Ну и плевать, – ответил я. Вот теперь-то и сказывается, – говорит Плеханов, – эта беззаботность по части теории, дошедшая до таких геркулесовых столбов, что „Vorwärts“ призывает бороться за „немецкое человечество“, заменяя лозунг классовой борьбы – борьбой расовой» [Голос].

Опять-таки критика правильная и указание очень меткое, – именно оппортунизм свел в могилу не только германских социал-демократов, но и весь II Интернационал. Но так далеко Плеханов идти не хочет.

Распространить этот диагноз на бельгийскую и французскую партии он затрудняется, ибо считает вопрос более сложным и путаным.

«Мы далеко не удовлетворены отношением французских товарищей, – говорит докладчик, – но к ним нельзя относиться с тем же осуждением, как к германским социал-демократам, ибо французы были поставлены в положение законной самообороны. Такой народ, который имеет в прошлом Великую Революцию, такой народ, который вписал в историю бессмертную страницу Коммуны, имеет право на существование, на защиту своей самостоятельности» [Голос].

Все, что касается прошлого, верно, но какое имеют отношение все эти прошлые заслуги к настоящему? Разве народ Великой Революции не имел своей буржуазии, свой финансовый капитал, фактически кредитовавший царскую Россию против революции, разве финансовой буржуазии «страны Коммуны» не нужны были рынки, разве не она зарилась на Сирию, эксплуатировала колонии, много раз превосходящие ее числом населения, территорией и т.д.?

Говоря о славных прошлых делах французского народа, когда к ответу призвана французская буржуазия – не значит ли служить хорошую службу именно последней, прикрывая ее грязные дела и намерения славным именем революционного народа?

Впрочем, Плеханов не совсем одобряет позицию французских социалистов.

«Французские социалисты, по мнению Плеханова, могли голосовать за кредиты, но следовало в историческом заседании 4-го августа сказать всю правду о России. Нужно было напомнить, что финансовая олигархия своим золотом помогла задавить революцию и тем ослабила силу России, что она помогла господству людей, дезорганизовавших политическую и экономическую жизнь нашей страны, что она задушила в России инициативу и все ее способности, в том числе и военные. И Плеханов приводит в пример Суханова, который был не ответственным вождем масс, а просто честным офицером, и все же он нашел в себе мужество для произнесения перед судом защитительной речи, в которой предсказал Цусиму. Так же должны были бы поступить и французские социалисты» [Голос].

Это чрезвычайно характерно по своей противоречивости, если не по своей политической наивности. Вотируя кредиты, французские социалисты тем самым поддерживают царскую Россию, какая была тогда цена их упоминанию в декларации о прегрешениях «своей» буржуазии?

И разве поддерживать французских социалистов в этом деле – не означает поддерживать на деле царскую Россию в ее завоевательных стремлениях!

Плеханов приводит в их и в свое оправдание еще некоторые моральные соображения:

«В эти роковые дни, когда нейтралитет Бельгии был нарушен, когда вмешательство Англии не было еще обеспечено, когда французский народ, уверенный в своей гибели, переживал минуты отчаяния, когда город революционных традиций, Париж, был охвачен подавленным настроением, могли ли социалисты повернуться спиной к стране? И как русским социалистам было не идти с ними? Представьте себе русского рабочего, у которого все товарищи по заводу, по синдикату, идут защищаться, идут на верную смерть. Что должен был делать он? Не должен ли он был стоять там, где стояли его товарищи, его класс» [Голос].

Софизм, бьющий в глаза. Не как аргумент важен этот отрывок, а как показатель того, какая атмосфера царила в рядах социалистов накануне и непосредственно в дни войны.

Разумеется, Плеханов за вступление Геда в правительство, как он оправдывает совершенно Вальяна за его призыв Италии вступить в войну за Францию.

«С каким бы глубоким уважением ни относиться к Вальяну, но нужно признать, что в Вальяне осталась старая бланкистская закваска. А ведь известно, что Бланки призывал пролетариат к оружию и защите страны, так как буржуазия, по мнению Бланки, была бессильна, труслива и неспособна выполнить эту задачу. И все-таки нужно согласиться с Вальяном, что луганская резолюция едва ли может кого-либо удовлетворить» [Голос].

По вопросу о позиции русской социал-демократии Плеханов находит, что

«единственно, кто выполнил свой долг, – это наша маленькая думская фракция. Правда, и в их выступлении есть некоторые недочеты. Так, например, в декларации нужно было указать, что слабость России – результат правительственной политики, нужно было дать более конкретную критику, а не общие места. Но все-таки поведение нашей думской фракции – лучшее во всей Европе» [Голос].

Выступивший вслед за тем тов. Ленин, соглашаясь с критикой позиции немецких социал-демократов, порицал стремление Плеханова оправдать всецело французов. Корреспондент так передает основные аргументы Ленина:

«Нынешняя война показала, какая огромная оппортунистическая волна поднялась из недр европейского социализма. Европейские оппортунисты для своей реабилитации пытались прибегнуть к старому, заезженному аргументу „целости организации“. Немецкие ортодоксы отказались от своей позиции, чтобы сохранить формальное единство партии. Он, тов. Ленин, всегда указывал на оппортунизм, кроющийся в подобной постановке вопроса, всегда боролся против примиренчества, поступающегося принципами. Все резолюции Вандервельде и Каутского страдали этой оппортунистической склонностью – сглаживанием очевидных противоречий. Каутский даже договорился в своей статье „О войне“ до того, что оправдал всех, заявив, что все правы со своей точки зрения, ибо субъективно считают себя в опасности и субъективно считают попранным свое право на существование. Конечно, у французов подобное настроение было понятнее с точки зрения психологии момента, человечности, а потому и более симпатично, но все же социалист не может рассуждать, исходя лишь из одного страха перед нападением, и нужно откровенно сказать, что в поведении французов было больше шовинизма, чем социализма» [Л: 26, 24 – 25].