От Амстердама до 1914 года – за десять лет история французского ортодоксального гедизма представляет собой такую же историю капитуляций перед оппортунистическим жоресизмом, как было в германской партии. Но еще совсем незадолго до начала войны этого факта гедисты не хотели признавать.

На одиннадцатом национальном конгрессе партии (14 – 16/VII 1914 г.) во время обсуждения вопроса о том, какую позицию партия будет занимать на Венском конгрессе Интернационала по вопросу о предложении Вальяна – Кейр-Гарди, жоресисты выдвигали требование поддержать идею всеобщей забастовки на заводах, работающих на войну, а гедисты, меньшинство конгресса, продолжали отстаивать точку зрения ортодоксии и требовали присоединения к резолюциям «Штутгарта, Копенгагена и Базеля».

Нужна была катастрофа всемирной войны, нужен был тот животный ужас перед «германским нашествием», который охватил французского мелкого буржуа, чтобы обнаружилась под революционной фразеологией настоящая разъеденная оппортунизмом сердцевина французского социализма.

Ни в какой мере не следует пренебрегать психологическим моментом. Париж был охвачен действительным ужасом, и это обстоятельство играло огромную роль.

Стремительное нападение немцев на Бельгию, нарушение всяких нейтралитетов, быстрое продвижение вперед способствовали укреплению настроения паники среди парижской мелкоты и интеллигенции.

3.

19 августа 1914 г. Мартов пишет из Парижа Аксельроду:

«Плеханов также остается здесь, но я еще не встретился с ним» [Письма, 299].

Отсюда ясно, что Плеханов начало войны провел в Париже.

О том, что он начало войны проводил в Париже, – свидетельствует и тов. Троцкий[70]. Наконец, о том свидетельствует он сам, рассказывая в письме от 30/IX о своей речи перед отъезжающими на фронт волонтерами.

По-видимому, вернувшись из Брюсселя, он ждал в Париже Международного конгресса и был застигнут войной. Это обстоятельство крайне важно, ибо оно дает ключ к пониманию полной картины патриотического падения Плеханова.

Не находись он во Франции, в кругу Геда и его друзей, с которыми у него было исключительно тесное идейное единство, не был бы так безнадежно задушен его революционный темперамент, часто заменявший ему отсутствовавшие у него связи с реальной массой своей страны и Европы.

То, что вызвало во всех социалистах всех стран чувство самого горького разочарования – предательское голосование 4/VIII социал-демократической фракции германского рейхстага, – могло вызвать в нем бурные вспышки «якобинского», что не раз бывало до этого и заставляло забывать его оппортунистические прегрешения.

Но этого не случилось. Наоборот, находясь в атмосфере бешеного мещанского испуга, который царил во всем Париже, вместе со всеми рантье, забыв азбуку марксистской диалектики и увлекшись идеей зашиты республиканской Франции от нападения кайзера – Плеханов произнес речь перед русскими волонтерами, уходящими на фронт, он одобрил вступление Геда в министерство, он произносил речи перед эмигрантским Парижем.

О чем он там говорил? Трудно теперь восстановить сколько-нибудь точно его точку зрения в самые первые моменты военного угара. Всего вероятнее предположить, что он начал свою карьеру социал-шовиниста с «патриотизма республиканской Франции».

Во всяком случае далеко не сразу у Плеханова установился в окончательном виде тот социал-патриотизм (самый последовательный во всем Интернационале), который мы имеем в его письмах к «болгарскому товарищу З.П.».

О позиции Плеханова начала войны дает приблизительное представление его реферат, прочитанный им в Лозанне, в начале осени 1914 г.

Судя по воспоминаниям Н.К. Крупской, доклад был организован непосредственно после приезда Плеханова из Парижа и на этом реферате впервые после войны публично встретились Ленин и Плеханов. Н.К. Крупская пишет:

«Плеханов сыграл крупную роль в развитии Владимира Ильича, помог ему найти правильный революционный путь, и потому Плеханов был долгое время окружен для него ореолом; всякое самое незначительное расхождение с Плехановым он переживал крайне болезненно. И после раскола внимательно прислушивался к тому, что говорил Плеханов. С какой радостью он повторял слова Плеханова: „Не хочу умереть оппортунистом“. Даже в 1914 г., когда разразилась война, Владимир Ильич страшно волновался, готовясь к выступлению против войны на митинге в Лозанне, где должен был говорить Плеханов. „Неужели он не поймет?“ – говорил Владимир Ильич» [Крупская, 22].

Для того, чтобы понять смысл этого тревожного вопроса, следует помнить два обстоятельства: во-первых, позиция Плеханова к этому времени, как мы увидим ниже, была еще не совсем установившейся, его аргументы еще носили на себе печать возмущения и не вылились в законченную систему, а, во-вторых, первые месяцы осени были временем общего межевания, при котором и в процессе которого происходил ряд очень важных личных перестановок.

Ленин пишет, характеризуя это межевание:

«Месяцы сентябрь и октябрь были тем периодом, когда в Париже и в Швейцарии, где было всего больше эмигрантов, всего больше связей с Россией и всего больше свободы, наиболее широко и полно шла в дискуссиях, на рефератах и в газетах новая размежевка по вопросам, поднятым войной. Можно с уверенностью сказать, что не осталось ни одного оттенка взглядов ни в одном течении (и фракции) социализма (и почти социализма) в России, которые бы не нашли себе выражения и оценки. Все чувствуют, что пришла пора точных, положительных выводов, способных служить основой для систематической практической деятельности, пропаганды, агитации, организации» [Л: 26, 111].

При такой обстановке было крайне ценно и важно для интернационализма, чтобы Плеханов понял всю свою ошибку.

Но спасения Плеханову, как и всем вождям Второго Интернационала, не было. Не случай и не какая-либо ошибка была причиной их падения: объективная логика вещей сильнее субъективного желания людей; как ни твердил Плеханов: «не хочу умереть оппортунистом», а пришлось, ибо он был вождем II Интернационала.

Лозаннская дискуссия между Плехановым и Лениным со значительной обстоятельностью передана в «Голосе». Корреспондент газеты (И.К.) передает, что

«т. Плеханов в самом начале своего доклада расчленил вопрос на две части: желательное отношение к войне, которое до сих пор рекомендовали конгрессы, и фактическое, которое проявили национальные секции Интернационала в процессе вооруженного конфликта. Несомненно, что резолюции всех конгрессов осуждали войну. „Мы спорили с Домелой Ньювенгуйсом, – говорит Плеханов, – еще на Цюрихском международном социалистическом съезде лишь о способах борьбы против войны, и события подтвердили правильность марксистской точки зрения“. Идея всеобщей стачки, поддерживаемая Ньювенгуйсом, потерпела в вихре военной грозы поражение. Ни технические условия, ни психологический момент не дали возможности пролетариату организовать революцию с скрещенными руками. И докладчик рисует потрясающую картину шовинизма, охватившего Германию в день объявления войны, подавленное состояние духа французского пролетариата, забывшего все синдикалистские формулы перед опасностью немецкого вторжения» [Голос].

Это важно отметить. Действительно, начало войны 1914 года поразительно наглядно показало, как беспомощна тактика, предложенная не только анархистом Ньювенгуйсом, но и (что избегает упоминать Плеханов) оппортунистом Вальяном. Германский пролетариат до самого дня объявления войны представлял собою сплошную митингующую, демонстрирующую и угрожающую массу, а объявление мобилизации и затем последовавший разгул шовинизма не только сделал психологически невозможными забастовки, но и увлек значительные круги рабочих.

Россия перед войной представляла собой сплошное бушующее море. Забастовки за все лето не прекращались; едва не вспыхнуло вооруженное восстание в Петербурге, и те же самые руки, которые строили баррикады, после объявления войны повисли беспомощно, парализованные общей атмосферой шовинизма.

70

«В самом начале войны, собираясь во Францию, я… просил по телеграфу из Цюриха Плеханова (о позиции которого тогда у меня, да и у всех „цюрихчан“, не было никаких определенных сведений) прислать мне письмо к Геду – на случай, если бы мне пришлось обратиться к нему за содействием. Вскоре после получения этого письма, будучи еще в Швейцарии, я узнал о подвигах Плеханова в Париже и тогда же решил письмом его не пользоваться» [Троцкий, 365].