Чем было обусловлено возрождение анархизма?

Нерешительностью социалистического движения, которое самые революционные вопросы решало в лучшем случае «каучуковыми» резолюциями. Терпимое отношение II Интернационала к оппортунизму привело к укреплению жоресизма и бернштейнианства во всех почти партиях. Такое очевидное предательство, как министериализм Мильерана, и относительно мягкое отношение к этому явлению центра и правого крыла Интернационала не могли не вызвать в известных кругах пролетариата уклонения в сторону отрицания политических партий и их роли в социалистической революции, к отрицанию государства и его роли в пролетарской революции. Повсюду замечавшееся оппортунистическое приспособление к буржуазно-парламентским порядкам со стороны фракции представительных органов должно было вызвать резкое отрицание парламента и парламентской борьбы: наконец, растущая нужда, обострение борьбы предпринимателей с трудом, рост дороговизны и безработица неминуемо должны были вызвать переоценку стачечной борьбы и преувеличение роли синдикатов – экономических организаций пролетариата.

Вот в самом общем виде причины, которые способствовали возрождению анархизма в виде анархо-синдикализма.

Новое движение всего сильнее было в двух странах – Италии и Франции, где особенно процветал реформизм и министериализм.

По существу подлинный успех т.н. революционного синдикализма начинается лишь после поражения русской революции, когда весь Второй Интернационал начал склоняться вправо, подчиняясь ревизионизму и оппортунизму.

Ленин глубоко прав, когда в «Детских болезнях» пишет:

«Анархизм нередко являлся своего рода наказанием за оппортунистические грехи рабочего движения. Обе уродливости взаимно пополняли друг друга» [Л: 41, 15].

Отражением такого усиления анархо-синдикализма на русской почве явилась организация внутри нашей фракции – большевиков – разных групп, схожих с синдикалистами, сочувствующих им и пропагандирующих это модное течение, путем переводов статей и книг с итальянского и французского языков.

Успехи анархо-синдикализма были внушительными, хотя и не первыми предупреждениями II Интернационалу. Как реагировали на него вожди его?

Только малая часть революционного крыла приняла вызов и ставила вопросы о завоевании власти и путях, ведущих к нему. Блестящая книжка К. Каутского была образцом подобного революционного решения вопроса о власти, хотя она и не явилась непосредственно ответом на анархо-синдикалистские нападки.

Плеханов посвятил анархо-синдикализму ряд блестящих статей[69] теоретического характера, где уже прямо и непосредственно полемизировал с ними – как и с другими представителями анархизма – по всем вопросам их мировоззрения. Начиная от Лабриолы (самого «нового») и кончая индивидуалистом Текером и коммунистом Э. Реклю, вновь проходят перед читателем многочисленные анархические учения, причем в этой серии много места уделено вопросу о государстве не в пример брошюре 1894 г.

Но какая огромная разница между тем, как его ставит Каутский, и тем, как это делает Плеханов.

Каутский интересуется вопросом о том, каков путь к власти, которую пролетариат должен будет завоевать в недалеком будущем, и естественно он занимается анализом тех социально-экономических условий, которые делают неизбежной борьбу за власть.

Плеханов в своем споре с анархо-синдикалистами вопрос ставит абстрактно теоретически. Он нисколько не подвергает пересмотру свои прежние мысли о необходимости завоевания власти и диктатуры пролетариата, но от него ускользнула политическая современность, назревающие противоречия капиталистической системы, возникшие новые формы капитализма: финансовый капитал с его политикой империализма, которые делали вопрос о пролетарской революции актуальным вопросом.

Еще более примечательно то обстоятельство, что на всем протяжении дискуссии с синдикалистами Плеханов говорит об оппортунизме, как о давно изжитой болезни. «Всем еще памятен Э. Бернштейн» – как будто этот же Э. Бернштейн и его друзья Давид и компания не были живы, не побеждали исподтишка, медленно, но верно, не предавали II Интернационал, как будто в Мангейме не они заставили старика Бебеля сдать революционные позиции и не их деятельность создала фактически анархо-синдикалистские уклоны в рабочем движении.

Плеханов был очень неправильного мнения о синдикализме, ему казалось это движением части итальянской и французской социалистической интеллигенции. Такое представление страдало большим оптимизмом.

Синдикализм имел много последователей среди рабочих-передовиков, – в этом был симптом, в этом была большая опасность.

Как ни превосходны были его статьи против синдикализма, как ни велика их теоретическая ценность, они явились лишь новым этапом по пути его отступления к центру.

6.

Копенгагенский конгресс совпал с его острой борьбой с ликвидаторством. Отсюда тот ясный боевой революционный тон, какой он придал своей борьбе с «организационным национализмом» чешских сепаратистов.

Плеханову в Копенгагене пришлось бороться с деятелями английских и французских профсоюзов, которых шведские социалисты упрекали в недостаточной интернациональной солидарности, и с чешскими сепаратистами.

Незадолго перед Копенгагенским конгрессом в Швеции была объявлена громадная забастовка, протекавшая чрезвычайно упорно. Профессиональные организации Швеции не могли собственными силами выдержать борьбу и поэтому обратились к профсоюзам других стран за помощью. Самыми щедрыми оказались профсоюзы самых малых стран, а такие мощные организации, как английские и французские, отказались от сколько-нибудь внушительной помощи, мотивируя формальными причинами.

Конгресс поднял по этому поводу вопрос «о международной солидарности».

Плеханов принадлежал к тем, кто энергично отстаивал необходимость более решительного перехода английских организаций на путь Интернационала.

«Слабая сторона английского рабочего движения заключается в том, что оно до сих пор слабо проникнуто духом международного социализма. Отсюда – недостаток интереса к рабочему движению других стран» [П: XVI, 368].

Не лучше понимали задачи международной солидарности французские синдикаты, которыми руководят революционные синдикалисты. О них совершенно справедливо Плеханов замечает:

«Не всякий, кто кричит: „революция! революция!“ или „всеобщие стачки! всеобщие стачки!“, понимает условия и задачи революционного движения современного пролетариата» [П: XVI, 369],

а задачи и условия эти требуют развития в сознании широких рабочих масс самого последовательного интернационализма.

С этой точки зрения особенно было важно мнение конгресса о чешских сепаратистах.

Основываясь на штутгартской резолюции о профсоюзах, которая признавала необходимость теснейшего союза профсоюзов с партией пролетариата, чехи во главе с Немецем требовали организаций профсоюзов по национальностям. Им совершенно резонно возражали, что это означало бы крайнее ослабление профсоюзных организаций Австрии, где много предприятий, состоящих из рабочих разных национальностей.

Но тут дело не ограничилось борьбой лишь рабочих двух национальностей – тут шла борьба двух принципов:

«чешско-австрийское столкновение совсем не следует понимать, как спор между организованными рабочими двух национальностей. В данном случае спор идет между сторонниками организационного национализма, с одной стороны, и организационного интернационализма, с другой» [П: XVI, 370].

Речь о немецком насилии была лишь хорошим прикрытием национализма чехов, не более.

Далее, ссылка на штутгартскую резолюцию не только не оправдывала чехов, а как раз, наоборот, по смыслу этой резолюции конгресс должен был осудить их образ действия.

69

Они были переведены на итальянский язык.