«Он [тов. Немец] говорил, что в его стране резолюция эта [Штутгарта] останется невыполнимой до тех пор, пока профессиональная организация не будет приспособлена к политической, т.е. пока профессиональные союзы не сделаются, в свою очередь, национальными. Он забывал, что штутгартская резолюция, рекомендуя тесное сближение между партией и профессиональными союзами, делает весьма существенную оговорку: она заявляет, что сближение это ни в каком случае не должно вредить единству „профессионального движения“.

Эта оговорка, внесенная в резолюцию по моему предложению, была принята в штутгартской комиссии о профессиональных союзах подавляющим большинством голосов. Тов. Беер, бывший в Штутгарте докладчиком по этому вопросу, обратил особенное внимание съезда на то, что сближение между политическими партиями и профессиональными союзами ни в каком случае не должно быть достигаемо за счет единства этих последних. Ни один голос не раздался на съезде против этой существенной оговорки. Социалистический Интернационал торжественно высказался за единство профессиональных организаций» [П: XVI, 371].

Чешские сепаратисты потерпели жестокое поражение.

Его позиция во второй комиссии была, несомненно, интернационалистской и боевой. Однако не следует полагать на этом основании, что он вновь занял свое старое почетное место на крайне левом крыле. В Интернационале он продолжал занимать центр и вел именно такую центристскую примиренческую политику. Это особенно хорошо видно из оценки конгресса. Бонье (гедист) во фракции выразил крайнее недовольство бесцветными резолюциями конгресса, Фишер в Германии одобрил компромиссные резолюции именно за их компромиссный характер. Из его речи выходило, что международные съезды всегда должны принимать компромиссные резолюции. Возражая обоим, Плеханов пишет:

«Тов. Фишер не прав. Однако не прав и тов. Бонье, осуждающий „бесцветные“ копенгагенские резолюции. Все зависит от обстоятельств времени и места. Если бы последние выборы в Дании и Бельгии дали более благоприятные для социалистов и либералов (в Дании – радикалов) результаты, то очень возможно, что в обеих названных странах некоторая, вернее, очень значительная часть социалистов захотела бы повторить „опыт“ Мильерана. И в таком случае вопрос об участии социалистов в буржуазном министерстве стал бы перед Копенгагенским съездом во всей своей остроте и вызвал бы на нем такие бури, каких мы не переживали даже в Амстердаме. Известно, что следующий международный съезд, – 1913 года, – состоится в Вене. К тому времени ход событий даст, пожалуй, международным ревизионистам столь желанную для них возможность повторить мильерановский „опыт“ в том или другом государстве, а, пожалуй, и в обеих вышеназванных странах. И тогда Венский съезд ознаменуется глубоко драматическими столкновениями двух противоположных течений современного социализма; нечего говорить, что мы, марксисты, не только не сдадимся без боя, но, согласно глубоко верному тактическому правилу нашего старого Либкнехта, перейдем от обороны к наступлению. Но это дело будущего и притом только возможного будущего. А пока что ревизионизм в своих международных проявлениях остается весьма сдержанным. В Копенгагене он не только не сделал попытки сколько-нибудь серьезно изменить тактику международного социализма, но, наоборот, сам вынужден был до некоторой степени приспособляться к ней. Поэтому для очень бурных прений не было никакого повода» [П: XVI, 358 – 359].

Мысли, высказанные здесь, многознаменательны. Почему нужно было ожидать повторения опыта Мильерана для перехода в наступление? Разве мало было к тому оснований? Разве только в мильеранизме проявлялся оппортунизм? Много было оснований для бурь, да мало осталось революционного пороху в пороховницах вождей II Интернационала – вот что было вернее.

Но в Европе уже пахло настоящим порохом, и Интернационал это чувствовал, весьма смутно, неясно, но чувствовал. Поэтому-то и в Штутгарте и в Копенгагене одним из существеннейших вопросов был вопрос о возможной войне и методах борьбы с ней. Потому-то, когда на Балканах вспыхнула война, Интернационал с такой поспешностью собрался на Базельский чрезвычайный конгресс.

Такая чрезвычайно спешная конференция, созванная под непосредственной угрозой всемирной войны для оглашения декларации, была не признаком силы – как тогда обманчиво казалось, – а признаком бессилия перед надвигающимися гигантскими событиями. Это может показаться парадоксом, но это факт.

7.

Как решался вопрос о войне на этих трех конгрессах кануна мировой войны?

Штутгартский конгресс – первый конгресс II Интернационала, где все крупнейшие вожди оказались в центре и где слева выступала радикальная молодежь.

Прежняя оппозиция – Плеханов, Гед и др. – оказалась бок о бок с Каутским и Бебелем, а на их месте теперь уже выступали оппозицией молодой Либкнехт (по профсоюзному вопросу), Р. Люксембург и В.И. Ленин – по вопросу о войне.

Если в профсоюзной комиссии революционная точка зрения потерпела поражение, то в военной резолюции левым удалось провести несколько дополнений, которые сделали ее чрезвычайно «богатой мыслями» и более точно «указывающей задачи пролетариата». Резолюция подтверждала прежние постановления международных конгрессов, констатируя капиталистический характер современных войн, отмечала, что они могут быть изничтожены лишь с уничтожением капитализма, давала директивы парламентским фракциям.

«Поэтому конгресс считает обязанностью всех рабочих и их представителей в парламентах всеми мерами бороться с вооружениями как на суше, так и на море, изобличая классовый характер буржуазного общества и мотивы, которые им руководят при поддержании национального антагонизма, а также отказывать во всякой денежной поддержке такой политике и стараться, чтобы пролетарская молодежь воспитывалась в социалистических идеях братства народов и чтобы в ней постоянно поддерживалось ее классовое самосознание» [Грюнберг, 18].

Далее резолюция требует демократическую милицию и отмечает в практике рабочего движения ряд случаев, когда пролетариат прибегал к действительным мерам борьбы с милитаризмом. Идея перечислить такие случаи в резолюции принадлежала Жоресу, и Ленин называет эту идею «счастливой».

И, наконец, что важнее всего, резолюция заканчивается крайне важным и решающим заявлением следующего содержания:

«Конгресс заявляет: если грозит вспыхнуть война, то обязанностью рабочего класса во всех заинтересованных странах и долгом их представителей в парламентах является приложение, при помощи Интернационального Бюро, путем энергичных и координированных действий, всех возможных усилий для того, чтобы помешать войне всеми способами, которые будут ими признаны наиболее подходящими и которые, само собой разумеется, могут быть различными в зависимости от степени обостренности классовой борьбы и общего политического положения.

Если же война уже возникла, несмотря на все эти меры, то они обязаны приложить все усилия к тому, чтобы ее как можно скорее прекратить, и всеми силами использовать вызванный войной экономический и политический кризис для того, чтобы всколыхнуть наиболее глубоко лежащие общественные слои и ускорить падение капиталистического господства» [Грюнберг, 19 – 20].

Эта резолюция многому обязывала. Чрезвычайно характерно, что и Бебель и Гед внесли резолюции, в которых приведенного абзаца не было. Нам неизвестно, как относился к этому вопросу Плеханов, вряд ли он был против поправок Ленина – Люксембург, но, по-видимому, он так же, как Гед и Бебель, не видел особой нужды подчеркнуть, что война должна быть использована для ускорения падения капитализма.

Как понимал свое добавление Ленин, показывает его возражение полуанархисту Эрве, который тогда изображал собою ужасного революционера и повсюду выступал за ответ войне стачками. Ленин писал: