С кем оказался в этом споре Плеханов? С Бебелем против левых. Это характерно. Разумеется, Бебель – великий вождь рабочего класса, однако не всегда быть с Бебелем означало быть правым. В данном вопросе Бебель делал большую ошибку, – не заметить этого нельзя было.

Вопрос о нейтральности профессионального движения до Штутгарта Плеханов защищал вскользь. На международном конгрессе он работал в комиссии «партии и профсоюзы» и там более основательно пытался аргументировать свою точку зрения. Но что можно было прибавить на этот счет к тому, что было сказано Бебелем и его невольными союзниками – профессиональными чиновниками? Ход мыслей, защищаемых Плехановым в комиссии, можно проследить по статье против Лабриолы.

Политическая партия пролетариата представляет собой высший вид организации политической борьбы, ибо она организована на «одинаковом понимании конечной цели движения» – на общности идеологии, на ее чистоте. А чистота идеологии

«свидетельствует о правильном понимании „экономического положения“ и безусловно необходима для того, чтобы пролетариат мог отмежевать свои „экономические предпосылки“ от „экономических предпосылок“ других классов. Но „чистоты идеологии“ можно требовать только от партии: в профессиональный союз непременно должны быть принимаемы даже такие рабочие, которые еще не поднялись на высоту пролетарской идеологии, для которых еще не ясна конечная цель пролетарского движения и которые пока еще ограничиваются борьбой за лучшие условия продажи своей рабочей силы. Поступать иначе было бы неразумно, потому что дробились бы силы пролетариата и тем осложнялась бы его позиция по отношению к капиталу. Недаром же Штутгартский международный съезд в своей резолюции об отношении партии к профессиональным союзам постановил, – согласно моему предложению, – что никогда не следует упускать из виду единства профессионального действия» [П: XVI, 57 – 58].

Это верно. Но что это доказывает против сторонников «партийности»? Единство профессионального движения – это одно, а вопрос о руководстве, о характере работы в профсоюзе, о роли партии пролетариата в нем – нечто совсем другое.

Пролетарская партия именно в интересах успешного ведения своей борьбы не может не вносить элемент «политических разногласий» в профессиональное движение.

Всякий разговор о «школе социализма» становится пустым разговором, если профессиональные союзы будут находиться вне политики, будут нейтральной к борьбе партией. А поскольку этого не будет (против такой нейтральности высказывался и сам Плеханов), то тогда естественно встает вопрос о том, кто же будет делать и направлять политику внутри и через профессиональные союзы: партия пролетариата с «чистой идеологией» или мелкобуржуазные политические образования? Только тесное сближение профсоюзов с партией пролетариата может превратить его в «школу социализма». Прекрасно учитывая это, конгресс и постановил:

«борьба пролетариата будет тем плодотворнее и успешнее, чем теснее будет связь между профессиональными союзами и партийными организациями, причем не следует упускать из виду единство профессиональной организации».

Теория нейтральности была первым проявлением его центризма в международных вопросах.

Непосредственно около этого времени Плеханов открыл острую полемику с анархо-синдикализмом, которая сыграла не малую роль в деле укрепления его центристских настроений.

Перейдем к этой интересной борьбе его с анархизмом.

5.

С анархизмом Плеханов боролся долго и упорно. Борьба эта была тем ожесточенней, что с самого начала он пришел к марксизму, преодолевая анархо-народничество.

Принципиально, с точки зрения теории, вся его борьба против народничества была борьбой одновременно и против анархизма, против бакунизма в его российской интерпретации. Но народничество отнюдь не чистый анархизм. В чистом, не специфизированном виде анархизм не существовал в эти ранние годы в России, хотя было немало русских в эмиграции, придерживавшихся анархической доктрины, более того – двое русских были родоначальниками двух школ анархизма. Для русского движения это было совершенно естественно: недифференцированность, слабость классового расслоения внутри страны неизбежно должна была привести к тому, что господствующей теорией революции стало народничество – амальгама анархических идей с элементами учения утопических социалистов; точно так же, как странным образом «марксидами» выступали лавристы – эклектики, все учение которых стояло в непримиримом противоречии с учением Маркса.

Но на Западе, где классовая борьба приняла открытые формы классовой войны, научный социализм – подлинное мировоззрение пролетариата – на всем протяжении второй половины XIX столетия имел, с одной стороны, «левые фразы» анархизма уже в его чистом виде и правые уклонения реформизма – два уклона, которые попеременно усиливались за счет мелкобуржуазного влияния и давления на пролетариат.

Начало девяностых годов было временем расцвета покушений и бросаний бомб. Являлось ли это специальной тактикой борьбы за анархию (как утверждали многие) или это было отчаянным, геройским актом потерявших всякое терпение безработных и неимущих (как это объяснили Реклю и др. анархо-коммунисты), – нас здесь этот вопрос мало занимает. Важно то, что именно в эти несколько лет анархизм и отношение к нему сильно занимали социал-демократов европейских стран. Цюрихский конгресс был вынужден заняться этим вопросом в комиссии по отношению социалистов к войне, докладчиком от которой выступил Плеханов.

Дискуссия с Д. Ньювенгуйсом должна была естественно сосредоточить внимание Плеханова на анархизме и когда германское партийное издательство обратилось к нему с предложением написать брошюру против анархизма, он был вполне подготовлен к тому, чтобы написать ее в кратчайший срок[68].

Тон брошюры – неизбежный результат того общего негодования, которым были охвачены все социал-демократические организации во всех цивилизованных странах, особенно в Германии и Франции. Германские социал-демократы испытывали всю огромную вредность анархических «прямых действий» после неудачных покушений на императора Вильгельма, давших повод Бисмарку для введения «исключительного закона». Равашоль был не хуже Нобилинга, но и не лучше: оба одинаково играли на руку реакции.

Всякий индивидуальный акт террора, произведенный в момент неблагоприятный, становится актом антиреволюционным, ибо он задерживает массовое движение, дает возможность господствующему классу его дезорганизовать. Отсюда чрезвычайная резкость выступления социал-демократов против сторонников «прямого действия», отсюда же и тот запальчивый тон, в каком написана полемическая часть брошюры Плеханова.

Для того, чтобы судить о том, насколько общим явлением было резкое раздражение против анархистов и насколько мягок был в своей брошюре Плеханов, следует припомнить исключительно резкие выступления Либкнехта и Бебеля.

Брошюра не исчерпывает всей темы, но не по вине Плеханова: противник не только не выдвигал принципиальные вопросы, вроде вопроса о власти, но нарочито избегал всяких теорий и все внимание сосредоточил на «действии», на террористических актах, поэтому Плеханов был вынужден отбросить ряд теоретических вопросов, имеющих первостепенный интерес, как, например, вопрос о государстве и о существующих по этому вопросу разногласиях между социализмом и анархизмом; тем не менее, брошюра свою задачу выполнила хорошо, а это все, что можно требовать от агитационной брошюры.

Но если в 90-х годах анархизм был представлен эпигонами, часто вырождающимися до авантюризма, то новое столетие принесло с собой заметное оживление в лагере анархистов.

Начало столетия ознаменовалось возникновением так называемого анархо-синдикализма, которое явилось в значительной степени движением, имеющим шансы покорить известные круги рабочих.

68

Он пишет Фишеру:

«Я очень польщен предложением, которое вы делаете мне – написать брошюру против анархистов, тем более, что в настоящее время они причиняют слишком много вреда международной рабочей партии. Я согласен с предлагаемым вами планом» [ПЗМ 1923, № 11 – 12, 28].