Он недооценивал значения и последствия российского оппортунизма (меньшевизма) потому, что вопреки его ожиданиям партия эсэров стала силой и отнюдь не маленькой; она, как он полагал, угрожала ортодоксально марксистским воззрениям. Неонароднический эклектизм эсэров, их левые фразы, их пристрастие к террору могли, по его мнению, оказать влияние на принципы тактики пролетарской социал-демократии, как и на ее программу. Была ли такая реальная опасность? Нет. Разумеется, до поры до времени часть малосознательных рабочих шла за социалистами-революционерами, увлеченные их фразой, но и это увлечение не могло быть долговременным. Завоевать отряды рабочих и крестьян, идущих за эсэрами, можно, не умерив тон своей агитации, а противопоставив их революционной фразе – свои подлинно революционные воззрения.

Всю его борьбу с программой национализации ничем нельзя объяснить, как этой боязнью крестьянско-кулацкой стихии эсэровщины.

Одним из самых сильных аргументов против временного революционного правительства у Плеханова был тот, что там пролетариат будет пленен крестьянско-кулацкой эсэровщиной.

И тут мы подходим к одному крайне интересному вопросу, мимо которого нельзя пройти, говоря о его эволюции к «центру». Я говорю об оценке роли крестьянства в буржуазной революции. Читателю нетрудно вспомнить, как Плеханов трезво и чрезвычайно революционно-диалектично ставил вопрос о крестьянстве и его роли до второго съезда нашей партии. Нетрудно далее сопоставить это с тем, что он говорил по этому же вопросу в 1905 г., и сделать вывод о существовании несомненного противоречия, либо уклонения направо.

Я это уклонение иначе не могу объяснить, как влиянием борьбы с кулацко-эсэровской идеологией.

До тех пор, пока не было организованной партии у кулацкой «демократии», крестьянский вопрос решался как одна из проблем, подлежащих разрешению пролетарской партии. После формирования этой сильной партии деревенской буржуазии вопрос о крестьянстве становился для него вопросом именно об этой буржуазии, передовой и организованной, а не о той крестьянской бедноте, которую еще следует завоевать. Субъективно он боролся с эсэровщиной, а выходило на деле, что Плеханов добровольно отдавал на съедение деревенской буржуазии всю крестьянскую бедноту.

В этом была основная ошибка Плеханова, и это же, на мой взгляд, отличает его от меньшевиков. Конечно, партия кулацкой буржуазии угрожала многими чрезвычайными затруднениями и борьба с ней была бы одновременно борьбой за союз пролетариата с крестьянством, идея, которую с такой настойчивостью проповедовал Ленин и которая отнюдь не была чужда и Плеханову.

Борьбу с кулацкой буржуазной идеологией нельзя было универсализировать как борьбу с крестьянским собственничеством вообще.

Несомненно, он переоценивал значение, силу и влияние партии социалистов-революционеров. Оттого, что они говорили очень много о крестьянстве, еще не означало, что они выражали интересы всего крестьянства.

Поскольку интересы крестьянства были неразрывно связаны с судьбой революции, а последняя зависела от пролетариата, постольку только та партия и могла всего устойчивее выражать интересы крестьянства, которая намечала самый короткий путь к объединению в борьбе этих двух классов.

Такой партией могла быть лишь партия пролетариата, очищенная от всякого рода оппортунистических привесок.

Борьба с оппортунизмом, с одной стороны, и анархо-эсэровщиной, с другой, и есть настоящая борьба с опасностью мелкобуржуазного перерождения. Одно упускать в угоду другой – худший метод защиты партии от влияния мелкобуржуазной идеологии и лучшее средство самому попасть в ее плен, чему прекрасный пример сам Плеханов.

Таким образом все эти причины вместе взятые не могли не привести к тому, что Плеханов в продолжении первой революции в Интернационале занял место в центре вместе со всеми «умудренными» опытом вождями его.

4.

Когда на седьмом Штутгартском конгрессе обсуждался вопрос о профсоюзах и отношении к ним партии, Плеханов оказался защитником нейтральности профсоюзов, занимая таким образом позицию далеко не левую.

Остановимся несколько на его отношении к вопросу о профсоюзах и о всеобщей стачке. Речь его на конгрессе не передает всей аргументации его, а протоколы комиссии конгресса нам неизвестны, поэтому мы воспользуемся его статьями о Мангеймском партейтаге германской социал-демократии и против Лабриолы (одна появилась до, другая после конгресса).

Профессиональные союзы, – пишет Плеханов, возражая Давиду, – это школа социализма.

«Никому из марксистов не приходило в голову утверждать, что профессиональные союзы, как экономические организации, должны служить средством для достижения цели: политической партии. С точки зрения Маркса, политическая борьба, наоборот, служит средством для достижения экономической цели: обобществления средств производства. Но, как мы уже видели, борьба, которую ведут профессиональные союзы, развивает классовое сознание рабочего и приводит его к усвоению социализма. В этом смысле профессиональные союзы и являются „школой социализма“. И как школа есть средство для приобретения знаний, которые являются целью, так и профессиональные союзы служат средством превращения пролетариата из бессознательного класса в сознательный, из „класса в себе“ – в „класс для себя“. Давид прибавил потом: „само собою разумеется, что профессиональные союзы должны быть проникнуты социалистическим духом“. Это „должны“ получает правильный смысл только в том случае, если мы смотрим на профессиональные союзы именно как на средство полного развития пролетарской мысли» [П: XVI, 237].

Все это верные соображения. Разумеется, партия пролетариата есть организация передового и наиболее сознательного его отряда, но требуется, чтобы этот передовой отряд подходил к своему отсталому основному кадру тактично и умело, чтобы не оттолкнуть тех, кто еще не усвоил себе социалистическую точку зрения.

«Но те члены этих союзов, которые уже доросли до нее, обязаны понимать, что рабочая партия есть передовой отряд, следовать за которым непременно должна остальная часть рабочих, если только она хочет до конца отстаивать свои классовые интересы» [П: XVI, 238].

Это нужно подчеркнуть особенно потому, что оппортунисты всех стран искажали революционные воззрения и сводили свою работу к «мелким делам». Все это правильно. Но не в этих общих соображениях была суть мангеймского сражения. Там был поставлен вопрос о том: быть или не быть профессиональным союзам нейтральными по отношению к партии пролетариата.

На этот вопрос последовал чрезвычайно дипломатический ответ Бебеля – Легина, который пытался, с одной стороны, отстаивать равенство политического (партия) и экономического (профсоюзы) движения пролетариата, – резолюция говорила, что «союзы не уступают по своему значению партии», а с другой, по возможности, найти среднюю формулу, на которой помирились бы как правые, сторонники нейтральности, так и левые. Поэтому-то, когда Каутский попытался внести бóльшую ясность в эту компромиссную резолюцию, он встретил не только возражения со стороны правых ревизионистов, но и самого Бебеля. Старый испытанный вождь германских рабочих сделал ошибку, и оппортунисты были совершенно правы, когда после Мангейма кричали всюду о победе ревизионистов.

Их значительной победой было и то, что Бебель внес бóльшую сдержанность и осторожность в вопрос о всеобщей стачке, чем то было в решениях Иенского партейтага. Разумеется, всеобщая стачка не из простых орудий и ее следует применять с величайшей предусмотрительностью, но важно не само по себе решение вопроса о стачках, а смысл его. Смысл же этого решения был фактическим отказом от политики наступления, это было поражение революционной тактики и переход на рельсы мирных завоеваний; резолюция о всеобщей стачке была первой значительной уступкой бюрократии профессиональных союзов.