Когда конгресс вынес это постановление, наша партия уже была разбита на две фракции, но никто, и менее всего Плеханов, не ожидал раскола ее на две партии, а спустя полгода после конгресса, когда Плеханов писал о французском объединении, только слепой мог не видеть неизбежность раскола российской социал-демократии, две фракции которой раздельно заседали в это время – одна в Лондоне (III съезд РСДРП), а другая в Женеве (конференция меньшевиков).

Как я выше уже говорил, Плеханов не был согласен ни с меньшевиками, ни тем более с большевиками. Он стоял за объединение, на точке зрения объединительной амстердамской резолюции.

Понятно поэтому его отношение к факту объединения французских социалистов. Так как ему бросали упрек в том, что он своей тактикой лишь защищает оппортунистическое крыло партии, ему нужно было доказать, что объединенческая тактика не есть прикрытие оппортунизма и идет по пути завоевания рабочей массы у ревизионистского крыла.

В своей статье он как раз это и доказывает.

«Если бы нас спросили, уверены ли мы в прочности только что состоявшегося объединения, то мы, не колеблясь, ответили бы отрицательно. Такой уверенности у нас, к сожалению, пока еще нет. Мы сказали бы даже больше. Уже теперь, когда только еще начался медовый месяц объединения, мы видим во французской социалистической печати признаки, которые показывают, что разногласия, вызывавшие такие жестокие раздоры между французскими социалистами, далеко не устранены» [П: XIII, 219].

Соглашатели и после объединения продолжают делать оппортунистическое дело.

«Но, несмотря на это, мы решительно присоединяемся к тем, которые радуются делу, начатому еще в августе прошлого года в Амстердаме и законченному в Париже 23 – 24 апреля. Оно представляет собой большую победу революционного социализма, – иначе называемого ортодоксальным марксизмом, – над оппортунизмом» [П: XIII, 220].

Почему же?

Потому что, видите ли, на Амстердамском конгрессе вопреки Жоресу была принята дрезденская резолюция. Всего месяцев шесть до того он сам прекрасно знал, что одно дело принять резолюцию, другое дело эту резолюцию реализовать, знал также, что сама дрезденская резолюция была смягчена и обезврежена «центром» в достаточной мере.

Победу ортодоксии он видит еще в том, что в «объединительной декларации» было сказано, что социалистическая партия является партией классовой борьбы, что ее парламентская группа должна выделиться в особую фракцию и

«голосовать против бюджета, и наконец, что даже при исключительных обстоятельствах она не имеет права входить в договоры с другими парламентскими группами, если не получит предварительно разрешения на такой шаг от представляемой ею партии. Прощай, „республиканский блок“! Прощай, независимость социалистических депутатов! Отныне все они будут подчинены контролю организованного социалистического пролетариата, который, надеемся, сумеет предохранить их от повторения политических ошибок, доставивших большинству из них не совсем лестную известность в течение последних лет» [П: XIII, 222 – 223].

Торжество было, по крайней мере, преждевременное, но оно очень характерно. Разумеется, было бы не плохо, если бы левой гедистской партии удалось в должной мере использовать это условие объединения – в борьбе с жоресизмом, но ближайшие же годы показали, что, уступая в этом пункте, жоресисты наверстали с лихвой в целом.

Не только Плеханов, но и Гед и Лафарг оценивали объединение как маневр революционной социал-демократии. Истинные намерения, которые толкали их на объединение, были, разумеется, самые наиреволюционные.

«Мы не очень верим в прочность только что создавшегося объединения социалистических сил Франции. Общественная жизнь современного „демократического“ государства слишком богата соблазнами, способными вовлечь в политические грехи социалистов, склонных к оппортунизму. Возможно, что прежние разногласия, по-видимому совершенно устраненные теперь „объединительной декларацией“, скоро возобновятся во французской социалистической среде с новой силой. Но в чем мы уверены совершенно твердо, так это в том, что в случае нового раскола огромная часть тех рабочих, которые шли когда-то за оппортунистами, останется в руках революционной социалистической армии. И эта твердая уверенность заставляет нас сильно радоваться выгодному и почетному для революционеров миру, заключенному в Париже 23 – 25 апреля» [П: XIII, 224].

Это была и есть основная ошибка объединительства, примиренчества. Нужны совершенно исключительные обстоятельства и своеобразная ситуация, чтобы объединение с оппортунизмом прошло более или менее безвредно для революционного крыла и дало бы возможность ему завоевать массы у оппортунистов.

Как общее правило, следует считать такой метод покорения масс самым опасным и неплодотворным.

Жоресисты были значительно сильнее гедистов. Партийная интеллигенция, литераторы, ораторы, парламентские деятели в громадном числе были за ними. Разве не естественно было ожидать общего правения гедистов?

Разумеется, и для жоресистов объединение не прошло даром, однако в результате все-таки французская партия оказалась из крайне левой – центристской. И Гед, и Лафарг значительно были обезврежены таким образом в Интернационале.

Объединению французских социалистических партий можно было бы радоваться, если бы оно действительно привело к новому расколу или, вернее, к исключению из партии ее оппортунистически-интеллигентского крыла.

Но это могло случиться лишь при условии последовательно левой тактики вождей гедистов. А они-то, как раз после Амстердама делали много шагов навстречу центру, становясь временами значительно правее центра, прямо в ряды оппортунистов.

В этом, повторяю, значительную роль сыграла русская революция, по отношению к которой Плеханов и Гед заняли позицию значительно правее Каутского.

Таким образом вместо завоевания масс получилось как раз обратное: пленение вождей оппортунистическими мелкобуржуазными «пришельцами».

Плеханов жестоко ошибся в своих ожиданиях, как ошиблись и Гед, и Лафарг. Объединение революционного и оппортунистического крыла никакой пользы не дало и является самой плохой системой борьбы за массы.

Источником ошибки Плеханова, я полагаю, является следующее обстоятельство. В западноевропейском интернациональном масштабе его значительно сбивало с правильной тактики то полу-фаталистическое воззрение, которое он стал проповедывать непосредственно накануне и после Амстердамского конгресса.

По-видимому, – полагал он, – оппортунизм не изжить пролетариату до момента социалистической революции и Интернационалу не освободиться от этой язвы.

Этот фатализм неизбежно требует «ужиться» с оппортунизмом, как бы это ни было противно революционному темпераменту, как бы это ни казалось противным природе пролетарской партии.

Ошибка ясна в наши дни. Партия пролетариата – не парламент, не народное собрание. Это жестоко централизованный и дисциплинированный передовой отряд единомышленников, не только одинаково относящихся к конечной цели, но и придерживающихся одинаковых принципов тактики и организации партии. Поэтому никакого фатализма, все, что противоречит и не идет в ногу, безжалостно следует выбросить за борт.

Читатель помнит, что Плеханов ранее так именно и мыслил, что не противоречит нисколько тому, что он впоследствии не мог никак мириться с этим воззрением, когда его последовательно развивал Ленин.

Тут сыграло огромную роль второе обстоятельство, о котором я выше говорил. Это нарождение у нас партии мелкобуржуазной кулацкой деревни – партии социалистов-революционеров.

Наличие ее и борьба с ней много мешали тому, чтобы Плеханов мог уразуметь мелкобуржуазный характер меньшевизма.

Он не боялся меньшевизма, но страшно опасался торжества эсэровщины. И не эсэровщины; как течения вне партии, а проникновения крестьянской идеологии в пролетарскую партию. Поэтому-то он с таким особенно настойчивым упорством боролся с «бланкизмом» Ленина.