Отечество – категория историческая и, как всякое историческое явление, – переходящее по своему существу.

«Как идея племени сменилась идеей отечества, сначала ограниченного пределами городской общины, а потом расширившегося до нынешних национальных пределов, так идея отечества должна отступить перед несравненно более широкой идеей человечества. За это ручается та самая сила, благодаря которой образовалась и видоизменялась патриотическая идея: сила экономического развития» [П: XIII, 267].

Патриотическая идея терпела сильные изменения и бывала сильна всего более в те моменты, когда она оттесняла классовую рознь, что случается не часто. Для осуществления такого «чистого» патриотизма необходимо,

«во-первых, неразвитое состояние борьбы классов, а, во-вторых, отсутствие большого, бросающегося в глаза сходства в положении угнетенных классов двух или нескольких „отечеств“. Где борьба классов принимает острый, революционный характер, расшатывая старые, унаследованные от прежних поколений, понятия, и где, кроме того, угнетенный класс легко может убедиться в том, что его интересы очень сходны с интересами угнетенного класса чужих стран и противоположны интересам господствующего класса его собственной страны, там идея отечества в весьма значительной степени утрачивает свое прежнее обаяние» [П: XIII, 268].

А для того, чтобы она утратила свое обаяние, работает «сила экономического развития».

«Капитализм, который по самому характеру своему должен стремиться выйти за пределы всякого данного „отечества“ и проникнуть в каждую страну, захватываемую международным обменом, служит могучим экономическим фактором, расшатывающим и разлагающим ту самую идею отечества, которая, – в своем новейшем виде, – им же вызвана была некогда к жизни. Отношения между эксплуататорами и эксплуатируемыми, – несмотря на многочисленные и часто очень важные местные различия, – по своему существу одинаковы во всех капиталистических странах. Поэтому сознательный пролетарий всякой данной капиталистической страны чувствует себя несравненно ближе к пролетарию всякой другой капиталистической страны, чем к своему соотечественнику – капиталисту. А так как, по условиям современного мирового хозяйства, социалистическая революция, которая положит конец господству капитала, должна быть международной, то в умах сознательных рабочих идея отечества, – объединяющего в одно солидарное и полное „исключительности“ целое все классы общества, – по необходимости должна уступить место бесконечно более широкой идее солидарности революционного человечества, т.е. „пролетариев всех стран“. И чем шире делается могучая река современного рабочего движения, тем дальше отступает психология патриотизма перед психологией интернационализма» [П: XIII, 268 – 269].

Интернационализм отнюдь не означает отказ от работы на благо родной страны. Наоборот, он совместим с самой неустанной работой в ее пользу.

«Но он совершенно несовместим с готовностью поддерживать родную страну там, где ее интересы приходят в противоречие с интересами революционного человечества, т.е. современного международного движения пролетариата, т.е. прогресса. Интересы этого движения представляют собой ту высшую точку зрения, с которой современный социалист, не желающий изменить своим взглядам, должен оценивать все международные отношения как там, где ими выдвигаются вопросы войны и мира, так и там, где речь заходит о коммерческой политике вообще и о „колониализме“ в частности. Для такого социалиста salus revolutiae suprema lex» [П: XIII, 269 – 270].

Такова та общая алгебраическая формула, из которой и следует исходить при решении конкретных задач и конкретной тактики борьбы. Читатель согласится без труда со мной, что изложенное представляет собой блестящий образец пролетарского интернационализма против оппортунистического социал-патриотизма Жореса и Бернштейна.

Не возбуждает никаких возражений и ответ на четвертый вопрос, который дает такое же суммарное алгебраическое решение вопроса о войне:

«Характер мертвой догмы имеет, например, то мнение, что социалисты должны быть против всякой войны. Еще наш Чернышевский писал, что такие абсолютные приговоры несостоятельны, и утверждал, что Марафонская битва была благодетельнейшим событием в истории человечества. Не менее догматично и то мнение, что мы, социалисты, можем сочувствовать только оборонительным войнам. Такое мнение правильно лишь с точки зрения консервативного suum cuique, а международный пролетариат, последовательно держась своей точки зрения, должен сочувственно отнестись ко всякой войне, – оборонительной или наступательной, это все равно, – которая обещает устранить какое-нибудь важное препятствие с пути социальной революции (курсив мой. – В.В).

Несомненно, однако, что в настоящее время войны между цивилизованными народами во многих отношениях очень сильно вредят освободительному движению рабочего класса. Вот почему сознательные элементы этого класса являются самыми решительными и надежными сторонниками мира» [П: XIII, 270].

По вопросу о методах борьбы с войной и о поведении пролетариата воюющих стран он повторяет свои аргументы в Цюрихе.

Всякую попытку искать корни «патриотизма» Плеханова в какой-то седой древности, на мой взгляд следует бросить. Примечательнее всего то, что до 1905 г. Плеханов не только держался последовательно-интернационалистских воззрений, но был самым левым и ортодоксальным его проповедником во всем Втором Интернационале. Не видеть этого факта, недооценивать его значения нельзя.

3.

Мы уже отметили выше, что Амстердамский конгресс в известном смысле грань. Уже на VII Штутгартском конгрессе Плеханов выступает как подлинный вождь II Интернационала, окруженный почетом и уважением даже его заклятых врагов – оппортунистов.

Что изменилось?

Очень многое. Между VI и VII конгрессами произошла первая русская революция. Это имело решающее значение.

Но и кроме того имел крайне важное и столь же решающее значение для Плеханова и другой факт – объединение французских социалистов и «объединительные» попытки в российской социал-демократии.

Эти два факта для него были роковыми. Остановимся на обоих фактах внимательно.

Об отношении Плеханова к первой русской революций я говорил выше. Чрезвычайно интересное совпадение мнений и взглядов Плеханова и Геда на первую революцию – не случайный факт, как не случайно и то, что наша революция значительно усилила оппортунистическое крыло Интернационала. Усилило не количественно, а фактически его удельный вес тем, что значительно ограничило пределы революционной оппозиции, толкнув ее направо, в ряды центра. Левое крыло Второго Интернационала правело под непосредственным влиянием русской революции. Можно проследить шаг за шагом, как Плеханов и Гед по мере роста левого крыла российской социал-демократии – большевизма – и в борьбе с ним отходят направо в вопросах международного рабочего движения.

Еще в конце 1904 года Плеханов писал свои знаменитые и блестящие статьи об Амстердамском конгрессе, где в противовес радостным реляциям социалистической прессы о победе ортодоксии над оппортунизмом предостерегающе трезво призывал не переоценивать победы.

«Наш неприятель хотя и поражен, но еще не уничтожен» [П: XVI, 310],

– писал он, имея в виду оппортунизм; а спустя всего несколько месяцев – 1 мая 1905 года – сам пел победные гимны по поводу объединения французских социалистов.

Объединение последних состоялось, как известно, на основании постановления Амстердамского конгресса, признававшего, что в каждой стране должна быть одна пролетарская партия.