Но ненависть Ансееле – почетная ненависть; он ее удостоился своей десятилетней непримиримой борьбой с европейским ревизионизмом.

2.

К числу других вопросов, в которых Плеханов занимал непримиримо революционную позицию, принадлежал вопрос о войне. Если обсуждение этого вопроса в Цюрихе носило чисто теоретический характер, то позиция, занятая им в Японской войне, была прекрасной иллюстрацией интернационализма на деле, на практике.

Точка зрения его, как и всей русской социал-демократии, была ясная: поражение царского правительства в войне с Японией не может не привести к победе народа над самодержавием. Правительство, которое ведет войну не только с Японией, но и со своим народом, не могло рассчитывать на отношение более благоприятное.

Многие склонны недооценивать значение этого факта: интернационалистская позиция была единственно мыслимой позицией для социал-демократов, – говорят они. Это, разумеется, верно, и если бы мы имели только один факт отношения его к японской войне – было бы трудно делать очень смелые предположения[67]. Но мы имеем еще и другой материал, который по своему значению гораздо ценнее, ибо он дает продуманные и ясные ответы на вопросы, волновавшие тогда всю европейскую революционную мысль.

Я имею в виду его ответ на анкету «La vie socialiste» – «Патриотизм и социализм». Это своего рода декларация ортодоксально-революционного крыла Интернационала, которая тем убедительней, что вся она построена на противопоставлении последовательного интернационализма – ревизионизму.

Вопросы, которая задает «La vie socialiste» – крайне интересны:

«1) Что вы думаете о том месте „Манифеста коммунистической партии“, в котором сказано, что рабочие не имеют отечества?

2) К каким действиям, к какой форме пропаганды обязывает социалистов интернационализм ввиду милитаризма, „колониализма“ и их причин и последствий?

3) Какую роль должны играть социалисты в международных сношениях (таможенные тарифы, международное рабочее законодательство и т.д.)?

4) Какова обязанность социалистов в случае войны?» [цит. по П: XIII, 263].

Почему понадобилась анкета и откуда выплыли именно эти, а не другие вопросы? Непосредственным поводом послужило одно заявление Эрве, никогда не отличавшегося ни знанием марксизма, ни устойчивыми принципами.

Но Эрве был только повод, а подлинную причину следует искать все-таки в том, что революционная и ревизионистская части Интернационала уже в 1905 году столкнулись на вопросе о патриотизме, – вопросе, который приобрел особую остроту в связи с русско-японской войной и угрозой новых войн.

Ревизионисты всех оттенков, начиная от Бернштейна и Жореса, твердили издавна, что Маркс 1847 г. и Маркс «зрелых лет» – не одно и то же; они неоднократно выдвигали идею «эволюции воззрений Маркса» на революцию, на методы борьбы за социализм, на законы развития капитализма. Теперь, когда встал вопрос о том, как относиться социалисту к идее отечества, оппортунистическое крыло Интернационала вновь сделало много усилий для того, чтобы ослабить силу положения «Коммунистического Манифеста», гласящего, что «рабочие не имеют отечества».

Жорес назвал его «пессимистической бутадой», а Бернштейн был того мнения, что «интересующаяся» нас «теза» может быть «оправдана» тем, что, когда Маркс и Энгельс писали свой знаменитый Манифест,

«рабочие везде лишены были права голоса, т.е. всякого участия в администрации» [цит. по П: XIII, 264].

«Объяснение» дикое и в нем не много логики. По справедливому мнению Плеханова:

«Если бы они были правы, то выходило бы, что теперь, когда пролетариат передовых капиталистических стран уже имеет бóльшую часть тех политических прав, которых недоставало ему накануне революционного движения 1848 г.; теперь, когда даже русский пролетариат не далек от приобретения прав гражданина, пределы социалистического интернационализма должны быть сужены в пользу патриотизма. Но это значило бы, что интернационализм должен отступать по мере успехов интернационального рабочего движения. Мне кажется, что дело происходит как раз наоборот, что интернационализм все глубже проникает в сердца пролетариев, и что теперь его влияние на них сильнее, чем это было в эпоху появления „Манифеста коммунистической партии“. Мне кажется, что „теза“ Маркса и Энгельса нуждается не в оправдании, а только в правильном истолковании» [П: XIII, 264].

А такого-то правильного истолкования давать не могут оппортунисты, ибо они пытаются похоронить как раз интернационализм, т.е. то, из чего исходит Маркс в «Коммунистическом Манифесте».

Откуда появилось в Манифесте это положение? Оно было ответом на обвинение идеологов буржуазии коммунистов в том, что те хотят «уничтожить отечество».

«Ясно, стало быть, что у авторов Манифеста речь шла об „отечестве“, понимаемом в совершенно определенном смысле, т.е. в том смысле, который придавали этому понятию буржуазные идеологи. Манифест объявил, что такого отечества рабочие не имеют. Это было справедливо в то время; это остается справедливым теперь, когда пролетариат передовых стран пользуется известными, более или менее широкими, более или менее прочными, политическими правами; это останется справедливым и на будущее время, как бы ни были велики те политические завоевания, которые еще предстоит сделать рабочему классу» [П: XIII, 264].

Не следует при этом запутывать вопрос и усложнять его привнесением в него вопроса о народности, который иначе и ставится, и решается. Говоря об «отечестве будущего», оппортунисты тем самым путают эти два вопроса.

«„Отечества“ будущего, как нам изобразил их Жорес, совсем не похожи на то „отечество“, которое имели в виду буржуазные публицисты, нападавшие на коммунистов, и о котором говорили Маркс и Энгельс, возражая этим публицистам. Многочисленные и разноцветные „отечества“ будущего являются в изображении Жореса ничем иным, как народностями. Если бы авторы Коммунистического Манифеста сказали, что рабочие не принадлежат ни к каким народностям, то это было бы не „пессимистической бутадой“, а просто смешной нелепостью. Но они говорили не о народностях, а об отечестве, и вдобавок не о том отечестве, которое будет существовать, по мнению Жореса, в счастливом царстве коммунизма, а о том, которое существует теперь, при гнетущем господстве капиталистического способа производства. А это отечество имеет, как я сказал, черты, делающие его очень мало похожим на те будущие „отечества“, о которых говорил Жорес со свойственным ему красноречием» [П: XIII, 265].

Какие же это черты? Сами оппортунисты не могут не видеть их: «отечество» – это прежде всего есть теперь выражение «национальной исключительности, взаимного недоверия между народами и угнетения одного народа другим» – как говорит Жорес. Разве Маркс был неправ, когда утверждал, что такого отечества пролетариат не имеет? Оппортунисты утверждают, что отрицание отечества есть отказ от культурных приобретений и завоеваний народа. Но это просто неверно; как раз успехи культуры приводят к пониманию узости идеи патриотизма, идеи отечества.

«Иное дело культурные завоевания данного народа, его цивилизация, а иное дело „отечество“. Необходимым условием существования капитализма служит отсутствие средств производства у огромнейшей части населения. Подобно этому, необходимым психологическим условием любви к своему отечеству является то неуважение к правам чужих отечеств, которое сам Жорес называет духом исключительности. И если революционный пролетариат в самом деле должен „освободить все воли“, то уже по одному этому он должен подняться выше идеи отечества» [П: XIII, 267].

67

Тем более, что некоторые товарищи склонны совершенно не считать его позицию по отношению к японской войне – интернационалистской, основываясь на воспоминаниях и частных беседах.