В тех конкретных условиях такая революция поставила бы в наипривилегированные условия самодержавную Россию, где основное солдатское ядро ни с какой стороны не было задето даже краешком культуры, не говоря уже об интернациональной пропаганде.

Второй и, пожалуй, основной аргумент – это совершеннейший утопизм плана военной забастовки. В чем она может выразиться? В отказе дать солдат, в пропаганде ухода из рядов войска. Но ни то, ни другое средство не осуществимо при буржуазно-империалистической, сильной государственной власти.

Дело не в том, чтобы вести какую-либо специфическую борьбу против войны – нужно хорошо понять, что война – это не какое-либо частное явление, которое можно уничтожить ранее того, как капитализм будет уничтожен – война есть неизбежное порождение капитализма и самое действительное средство борьбы с ней – есть борьба за низвержение буржуазии. Такова была точка зрения немецкой социал-демократии, которую защищал Плеханов.

Между прочим, Бебелю, защищавшему эту точку зрения и напоминавшему об опасностях со стороны варварской России, Д. Ньювенгуйс бросил упрек в шовинизме, в проповеди национальной вражды против России. Защищая Бебеля, Плеханов сказал:

«Вы ставите в упрек Бебелю его речь против России. Если бы он нападал на русский народ, он был бы шовинистом, и я, защищая его мнение, был бы предателем своей родины. (Французы кричат: Вы им и являетесь! Да здравствует анархия!). Но дело обстоит не так, как вы это себе представляете. Бебель нападает на официальную Россию, на властителя Севера, голодом морящего свой народ, на поставщика виселиц, и не нам упрекать Бебеля за эти нападки.

В нашей несчастной стране интересы нации диаметрально противоположны интересам правительства. Все, что делается в пользу последнего, является ущербом для нации, и, наоборот, все, что подкапывает правительство, выгодно народу. Вот почему мы можем быть благодарны Бебелю за то, что он еще раз разоблачил вампира всея Руси. Браво, друг, вы хорошо сделали, не теряйте случая сделать это еще раз, обличайте наше правительство как можно чаще, поставьте его к позорному столбу, бейте сильнее… Таким образом вы окажете нам большую услугу.

Что касается нашего народа, – наши немецкие друзья хотят свободы для него, и, быть может, придет то время, когда немецкие социалистические батальоны будут бороться за нашу свободу, как некогда армии Национального Конвента боролись за свободу народов того времени» [П: IV, 163 – 164].

Это время так и не пришло. Социал-демократия Германии погибла ранее того, чем завоевала себе «батальоны». И теперь пролетарской Германии нужна «армия Национального Конвента» для победы над собственным своим детищем – социал-демократической контрреволюцией. Но это спустя двадцать лет. В дни Цюрихского конгресса Плеханов был глубоко прав, тем более, что его оппонент анархист не признавал никакой опасности за нашествием деспотической России на Европу.

На конгрессе победила точка зрения немцев. Что всего примечательнее во всем изложенном, – это то, что из всех выступавших по вопросу о войне один Плеханов вел непоколебимо интернационалистскую линию. Не говоря уже о французах, представителях т.н. большинства (жоресисты), которые не давали Плеханову говорить и, наконец, оборвали его речь враждебными возгласами[66], даже такие маститые вожди германской социал-демократии, как Бебель, – и те выступали как парламентарии – государственные мужи, и на этом сплошном дипломатическом фоне ярко и выгодно выделяется речь Плеханова против официальной деспотической России.

Это не могло не шокировать европейских социал-демократов, уже тогда привыкавших к дипломатическим полусловам, хотя его выступление не могло не поднять его в глазах немецкой делегации.

Только с Лондонского съезда Плеханов становится в первые ряды признанных вождей Интернационала, занимая самое крайнее непримиримое его крыло вместе с Гедом и некоторыми другими.

Лондонский конгресс (1896 г.) был первый, на котором российская делегация присутствовала, как делегация организованного русского пролетариата, а не как представители заграничных групп.

Излишне доказывать, какое огромное значение имело для Интернационала появление на его конгрессах подлинных руководителей действующего и борющегося в России пролетариата. В такой стране, как Россия, до конца XIX столетия продолжавшей быть страной крепко сколоченного деспотизма и остававшейся угрозой мира и демократии, – появление социал-демократического движения было величайшим фактом. Интернационал естественно с великим энтузиазмом отметил в своей резолюции этот факт и принял в свою семью новый важнейший отряд.

Конгресс приветствовал появление представителей от русских рабочих специальной резолюцией, принятой единогласно:

«Конгресс считает нужным указать на чрезвычайно важный и небывалый до сих пор факт присутствия представителей от русских рабочих организаций на международном съезде. Он приветствует пробуждение русского пролетариата к самостоятельной жизни и от имени борющихся рабочих всех стран желает русским братьям мужества и непоколебимой бодрости в их тяжелой борьбе против политической и экономической тирании. В организации русского пролетариата конгресс видит лучшую гарантию против царской власти, являющейся одной из последних опор европейской реакции» [цит. по П: IX, 353].

Но это имело и другое последствие: до сего времени Плеханов был на положении критикующего сектанта, а на этом конгрессе он уже выступает как вождь политической организации, которая, правда, еще не сконденсировалась в единую партию, но имеет уже за собой идейную достаточно победоносную историю и практическое движение, еще только развертывающееся, но носившее в себе все зародыши крупнейшего мирового значения движения. Начиная с Лондона Плеханов вместе с Гедом непрерывно до Амстердама возглавляет левое крыло Интернационала; он – непримиримая оппозиция против оппортунизма и ревизионизма, против Бернштейна, Жореса, против Вандервельде, даже против Каутского, за его примиренчество в отношении к ревизионизму.

И на его работах на Парижском конгрессе и на его оценках деятельности Амстердамского конгресса я выше достаточно долго задерживался, – останавливаться специально не следует вновь.

Плеханов, как мне приходилось неоднократно отмечать, находился под сильнейшим влиянием французского марксизма. Однако не следует преувеличивать это влияние. В частности, в эту пору (оппозиция интернациональному правящему центру) Плеханов неоднократно расходился с Гедом, причем каждый раз не столько в постановках вопроса, сколько в их решениях. Плеханов, все время придерживаясь принципов диалектики, исходил из положения о наибольшей целесообразности данной меры при конкретных обстоятельствах места и времени, в то время, как Гед нередко вдавался в утопические преувеличения, обусловленные тем, что ему и его партии непрерывно приходилось сражаться направо, против Жореса. Самым характерным случаем может быть названо обсуждение вопроса о мильеранизме на Парижском конгрессе, во время которого между Плехановым и Гедом произошло расхождение по этой линии.

На протяжении от 1896 до 1904 года Плеханов не раз выдвигал к обсуждению на Международном Бюро и конгрессах те самые вопросы, которые всего более опошливали ревизионисты. Лучшим тому примером может служить постановка им вопроса о завоевании власти на Международном Бюро 1899 г., а затем и на Парижском конгрессе.

Именно такое постоянное оппозиционное поведение и такие революционные устремления не могли не привести к резкому раздражению оппортунистов и ревизионистов. Больше всего ненавидели они Плеханова. Общеизвестны слова бельгийского оппортуниста Ансееле, который выразил удивление смелости представителей столь незначительных партий, как русская, польская и т.д. Они легко берутся решать вопросы в революционном духе, ибо реализовать эти решения они все равно не смогут; насколько бельгийцы недобросовестно исполняли решение конгресса, насколько они были оппортунисты, было во всем Интернационале известно. Характерна не суть бестактной выходки Ансееле, а то, что он свой упрек адресовал именно Плеханову; бельгийский оппортунист не спроста сказал это – он выразил точку зрения всего оппортунистического крыла Интернационала, которое сильно ненавидело Плеханова и примыкающих оппозиционеров.

66

На Цюрихском конгрессе Францию представляли только «жоресисты», ибо «гедисты» были заняты выборами. Редакция «L’Ere nouvelle» (журнал гедистов) сделали следующее примечание к заметке Плеханова о конгрессе:

«Мы жалеем, что наиболее видные представители французского пролетариата, как Вальян и Гед, не были на Цюрихском конгрессе. Их присутствие остановило бы некоторые возгласы членов французской делегации и обуздало бы тех, кто недостойно держал себя».