Когда вместо иидивидуалиста-интеллигента решающая роль в партии перейдет к рабочему, который по положению своему высоко дисциплинирован, – тогда и исчезнут психологические причины раскола. Пролетаризация, «орабочение» партии не может не привести к укреплению дисциплины в партии.

«В настоящее время я могу сказать, что так или иначе, а пролетариат уже пришел. Отныне внутренняя жизнь партии все в большей и большей степени будет определяться психологией пролетариата, а не психологией интеллигенции. Это значит, что наша предварительная история очень близка к своему окончанию. Отныне мы имеем право видеть в наших расколах, – как ни жестоко свирепствуют они пока у нас, – лишь плод старого времени, осужденный на исчезновение условиями новой, наступающей эпохи» [П: XIX, 443].

Это блестяще оправдалось в очень скором будущем: конец 1913 г. и начало 1914 г., а позже и вся история нашей партии от 1917 г. – тому исчерпывающее доказательство и подтверждение.

Такая двойственность в вопросе о единстве и еще плюс то «несогласие по ряду вопросов», о котором пишет автор письма из Кракова, создавали условия, при которых Плеханов оказывался постоянно на известном расстоянии от газеты и несколько настороже. Было совершенно естественно с его стороны попытаться создать свой собственный орган в России. Он это и сделал весной 1914 г.[62] Акт издания своей собственной газеты никак нельзя было назвать особенно удачным шагом, приближающим партию нашу к единству. Наоборот, она (новая антиликвидаторская газета) должна была неминуемо ослабить силы революционной части, поскольку «Единство» не хотело быть исключительно антиликвидаторской, но хотело стать трибуной для пропаганды некоей средней и своеобразной линии в вопросе о единстве. Оправдывая выпуск газеты, Плеханов писал в первом своем письме к сознательным рабочим:

«У меня давно была нравственная потребность поговорить с ними (т.е. с сознательными рабочими. – В.В.) о некоторых важнейших вопросах нашего движения. Но я не имел практической возможности сделать это. Великий итальянский поэт-изгнанник XIII века, Данте, заметил однажды, что тяжело подниматься по чужим лестницам. Точно так же и нашему брату-писателю тяжело, а иногда и прямо невозможно, нести свою рукопись в чужой орган, т.е. в такое издание, направление которого не совпадает с его собственным» [П: XIX, 499].

Тут, вообще говоря, много справедливого. Если разногласия столь значительны, что данный орган тебе «чужой», то, разумеется, всегда будут неудобства, которые изжить очень трудно. Но ведь есть определенные условия, при которых мыслимо существование руководящей партийной прессы. К числу таких обязательных условий принадлежит то, что официальный орган партии выражает официальную линию, и всякие уклонения от руководящего мнения большинства должны сознательно обречь себя на неудобства, которые вытекают из этого. Если рассуждать применительно к конкретному вопросу, то получится следующая картина: ликвидаторы с одной стороны и партийцы – с другой борются. В группе партийцев самая большая сила – ленинцы и их газета «Правда». Что было предпочтительнее – иметь собственную газету с ничтожным тиражом или писать в «Правде» с десятком тысяч читателей, но подвергаясь некоторым ограничениям?

Для дела, разумеется, последнее, ибо ведь и ограничения-то касались вопросов, которые существенного значения для принципиальной позиции и для этой определенной задачи не имели.

На кого могла рассчитывать новая газета? На межфракционных? – Их были единицы. На межрайонцев? Их было не больше. Газета не вызывалась необходимостью, и если она все-таки появилась, то только как результат настойчивого желания Плеханова и его «фракции» реализовать свою идею объединения социал-демократических сил.

«Всем сестрам по серьгам», – когда уже не было никаких сомнений насчет того, кто есть подлинная партия и кто выражает волю и мнения передовых рабочих масс, – была самая неуместная из всех мыслимых тактик.

Поэтому, издав «Единство», Плеханов очутился уже под перекрестным огнем обеих сторон.

Он пишет:

«Печальная особенность нынешнего нашего положения, его огромная затруднительность, именно в том и заключается, что невозможно поправить его, перейдя на какую-нибудь одну сторону.

Перейти на одну сторону вовсе не значит взяться за дело объединения наших сил. Перейти на одну сторону – значит работать против объединения с этой, а не с другой стороны. И только!» [П: XIX, 502 – 503]

Но о каких сторонах говорит Плеханов? Ведь, не далее, как месяцев шесть до того, он утверждал что «та сторона» прикрывает «изменников». Какие же еще стороны? Была лишь одна сторона, и он создал еще одну «полу-сторону» и тем самым увеличил под флагом борьбы за единство препятствия для объединения.

«История отвела нашему сознательному пролетариату чрезвычайно почетную роль. Он должен явиться руководителем всех тех слоев населения, которые борются с реакцией и застоем. В нашей среде это отрицается только немногими неврастениками, растерявшими свой политической багаж под влиянием тяжелых переживаний последних лет.

Но кто руководит, тот объединяет. Кто объединяет других, тот должен уметь сплотить воедино свои собственные силы, сделать свой собственный дом недоступным для позорной драки между частями одного и того же целого» [П: XIX, 503].

А так как мы уже выше «убедились», что переход на одну какую-либо сторону не объединяет, а мешает этому, то лозунгом «Единства» и должен был стать: выход из фракции, – лозунг, который был непонятен фракционным дипломатам.

«Они даже не представляют себе, как это можно быть вне фракции. Они не понимают, что чем большее число сознательных представителей пролетариата оказалось бы за пределами фракций, тем более возможным стало бы объединение наших сил. Это потому, что действительное объединение наших сил остается невозможным до тех пор, пока его судьба будет находиться в руках фракционных политиканов» [П: XIX, 507].

Это была самая нерасчетливая тактика. Не мог же Плеханов не видеть, что такой призыв есть одновременно призыв к организации новой фракции «вышедших из фракции», со всеми недостатками, присущими мелким беспочвенным фракциям.

Ленин был прав, когда упрекнул Плеханова в том, что он перешел на позицию «примиренчества».

«С точки зрения фракционеров мои усилия представлялись слабостью, если не капризом. Тов. В. Ильин презрительно отмечает, что я выступал в роли „примиренца“. Но, во-первых, я не знаю, почему достойно презрения старание примирить между собою тех, которые, по самому своему общественному положению и по историческому призванию, обязаны жить в мире, т.е. различные фракции пролетариата. Во-вторых, я старался собственно не примирить между собой эти фракции, а показать их идеологам, до какой степени противоречит междуфракционная „склока“ великим задачам рабочего движения, и до какой степени психология этой „склоки“ коренится в старых навыках интеллигентной кружковщины» [П: XIX, 532].

Но, ведь, как раз это и называется примиренчеством. Почему это ликвидаторы и партийцы «обязаны жить в мире», да еще «по своему общественному положению» и «по историческому призванию»? Историческое призвание пролетариата – отметать все, что мешает ему осуществить свои великие цели. Ликвидаторство было самой опасной помехой, – этого не понимали примиренцы, и за это не кто иной, как сам Плеханов, их бичевал, а теперь тот же Плеханов стал на эту ошибочную в корне точку зрения.

«Я видел, что эти люди остаются младенцами, несмотря на то, что многие из них носят довольно большие бороды. И уже по одному этому я не мог тесно примкнуть ни к одной фракции. Мне оставалось, – чтобы употребить здесь выражение одного французского писателя, – брать мое добро там, где я его находил, т.е. поддерживать в данное время ту фракцию, которая поступает, как следует, оставляя за собой право немедленно ополчиться против нее, когда она понесет вздор. Я всегда следовал этому правилу, которое одно и достойно человека, стоящего на точке зрения целого. Но с точки зрения частей (т.е. фракций) правило это остается совершенно непонятным, а потому непонятным делается и мое поведение. Вот почему тов. В. Ильин с удивлением говорит, что я, – до 1903 г. написавший массу превосходных сочинений (это его слова), – стал обнаруживать смешную непоследовательность после этого года, т.е. тогда, когда началась так называемая война мышей и лягушек, борьба между большевиками и меньшевиками. Хмельному непонятно поведение трезвого. Раскольнику непонятен человек, осуждающий раскол» [П: XIX, 533].

62

В своих воспоминаниях т. Юренев рассказывает об этом следующее:

«В конце апреля месяца или в начале мая, в Петербург приехал представитель заграничной группы плехановцев – студент-болгарин Николай Петрович Стоянов. Он имел поручение от Г.В. Плеханова организовать в России легальную социал-демократическую антиликвидаторскую (объединенческого направления) рабочую газету. Плехановцы в Петербурге были крайне слабы; они не имели партийной организации. Все, чем располагал в Петербурге Плеханов, – это были отдельные связи с рабочими, группа литераторов и… „плехановская фракция“ в четвертой Государственной Думе – Бурьянов. К нему и явился Николай Петрович Стоянов. Несколько оглядевшись, он вкупе с Бурьяновым начал налаживать связи как в легальных марксистских кружках, так и в партийном подполье».

Стоянов связался с «межрайонцами», которые создали партийную редакцию.

«Соглашение между ними и плехановцами насчет издания газеты и направления ее было достигнуто. Была составлена „паритетная“ редакция. От плехановцев в нее входили: Стоянов, Бурьянов и Загорский, от нас – „Андрей“ (я), Егоров и Флеровский. Секретарем редакции был избран Стоянов, „завхозом“ – Бурьянов; экспедиция была поручена А.М. Новоселову» [«Пролетарская Революция» № 1 (24) за 1924 год, стр. 124.].

Но редакция не сработалась, вследствие разногласий между плехановцами и «межрайонкой», и поэтому последние ушли, оставив газету плехановцам.

Разногласия были естественны. Как и «правдисты» – плехановцы хотели иметь редакцию в Женеве, в то время, как межрайонцы с этим не мирились.