Сказано с великим достоинством, особенно тогда, когда он говорит о точке зрения целого. Но где это целое и что есть целое? В партии, где одна часть «прикрывает изменников», такое целое было бы несчастием для пролетариата, – вот что перестал понимать Плеханов. А перестал он это понимать потому, что чем далее, тем более в нем II Интернационал убивал революционера. Или, лучше сказать, в нем, как в зеркале, отражался процесс самоубийства II Интернационала, который особенно ускоренно шел после Базельского конгресса и который не мог не внушить серьезных опасений революционерам уже накануне войны.

На самом деле, как иначе объяснить эту фарисейскую роль Международного Социалистического Бюро, которое взяло на себя душеспасительное дело объединения всех социал-демократических течений, фракций и групп?

Бюро, в котором сидело значительное количество матерых оппортунистов, подобно Вандервельде, естественно не могло видеть в своем объединении партий, в которых так ярко выражена революционная тенденция. Да и противоречило все это «обычаям» II Интернационала, который за последние 10 лет систематически преследовал и проводил политику «примирения» марксистов и оппортунистов.

Отсюда и постоянные напоминания Социалистического Бюро Плеханову о необходимости объединиться, соблюсти амстердамскую резолюцию[63] и т.д. и т.д.

Для того, чтобы понять, какую цель преследовали оппортунисты из Бюро, и в чью пользу они «объединяли», следует только прочесть письмо Мартова из Петербурга от 2 июня, где описывается пребывание Вандервельде в Петербурге [См. Письма, 97 прим.].

Правда, в моменты наибольшего напряжения борьбы с ликвидаторством и, следовательно, наибольшей революционной последовательности, когда Плеханов отталкивал от себя идеи о возможности примирения (а это бывало, как мы видели, не раз, особенно в моменты, когда ликвидаторы обнаруживали себя особенно цинично и без прикрас), – в такие минуты он прекрасно сознавал международный характер ликвидаторства.

В один из подобных моментов он писал:

«Вообразить, что можно понять наше „ликвидаторство“, ограничивая свое поле зрения исключительно русскими условиями, значит уподобиться тем буржуазным политико-экономам, которые считают северо-американские тресты порождением тех особых условий, в которые поставлена хозяйственная жизнь Северо-Американских Штатов.

На самом деле этими особыми условиями объясняются только видовые признаки капиталистических организаций, получивших в Северной Америке название трестов; родовые же признаки таких организаций, существующих также и во многих капиталистических странах, объясняются общим характером современного капитализма.

То же и с нашим „ликвидаторством“. Его родовые признаки, – общие ему, например, с „ликвидаторством“ итальянских реформистов, – объясняются общей природой современного оппортунизма. Особенные же условия нынешней нашей общественно-политической жизни делают понятными только его видовые признаки, – например, те, которыми оно отличается от итальянского „ликвидаторства“. Видовые признаки у него, без всякого сомнения, есть, но из-за них никак не следует забывать об его родовых признаках. Это тяжкий грех против логики. Людям, склонным совершать его, я советовал бы внимательнее следить за деятельностью итальянских реформистов. Это будет очень для них полезно, так как Италия есть, в некотором роде, отчизна ликвидаторского вдохновения» [П: 2, 62 – 63].

Это сказано превосходно, и аналогия подмечена чрезвычайно удачная.

Но все дело в том, что даже в такие моменты он (и тут следует отметить, что не только он один, но и все революционное крыло Интернационала) не представлял реально круг, охваченный «ликвидаторством». Для него, как и для всего левого крыла Интернационала, суть ликвидаторства в международном масштабе, его истинная природа оставалась прикрытой за старыми ветхими словами «ревизионизм», «бершнтейнианство». Познать истину, – что не только ревизионисты разных старых школ, но и целый слой былых ортодоксов больны оппортунизмом – было чрезвычайно трудно. «Центризм» Каутского, тогда уже обнаруживший себя в споре с Р. Люксембург, никто не хотел считать чем-то родственным ликвидаторству, а, ведь, родство-то было!

Понимал ли Плеханов настоящие ликвидаторские взгляды и симпатии вождей Бюро, начиная с Вандервельде и кончая Каутским?[64]. По наивной его вере в «антиликвидаторские», якобы, симпатии Каутского, можно думать, что он искренно верил в «революционные» намерения Бюро.

Как бы там ни было, но на настойчивые упреки и напоминания Бюро Плеханов отвечал неоднократным ходатайством перед ним о созыве совещания с целью объединения и выработки условий объединения. Были даже несколько попыток созыва совещаний, которые кончались неизменно неудачей.

Бюро предприняло, наконец, такое совещание, которое было созвано в средних числах июля 1914 года. В совещании участвовали: ЦК (большевики), представители августовского блока, представитель Бунда, Г.В. Плеханов, впередовцы, Главное Управление Социал-Демократов Польши и Литвы, левица ППС и латышские социал-демократы.

На совещании очень энергичное участие принимал Плеханов. В основу «соглашения» легла резолюция, писанная Плехановым. Но с самого же начала выяснилось, что ЦК, ленинцы и латыши совсем не склонны партию принести в жертву оппортунистическому примиренчеству. Они отказались принять резолюцию до ее обсуждения местными организациями. Это было равносильно категорическому отказу. Совещание приняло ряд резолюций против ленинцев и постановило выпустить воззвание к рабочим России с призывом бороться против раскольнической политики «группы Ленина».

То есть в итоге получилось из всего объединения нечто совершенно неожиданное для Плеханова. Я не говорю: для Бюро, ибо оппортунисты из Бюро не представляли себе, что реально означает отказ ЦК и «правдистов» от участия в объединении; для них как раз и надо было объединить все оппортунистические силы против революционного крыла. Но каково было Плеханову, превосходно знавшему мощь правдизма в России и так высоко оценивавшему Ленина и его фракцию?

Для него должно было быть совершенно ясно, что он попал в неприятное положение ортодокса, собирающего все оппортунистические течения против ортодоксии: сказка о курице, высидевшей утят.

Чем кончилось бы это объединение, – сказать очень трудно, ибо спустя всего дней пятнадцать разразилась мировая война, которая должна была провести совершенно новые межи.

ГЛАВА IX.

ПЛЕХАНОВ ВО II ИНТЕРНАЦИОНАЛЕ

1.

Плеханов принадлежит к числу тех малочисленных вождей Второго Интернационала, которые принимали участие в нем с момента его возникновения и до его гибели.

Но еще задолго до момента формального учреждения II Интернационала, имя Плеханова стало известным благодаря его работам.

Его «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия» вызвали большой интерес в тогдашних марксистских кругах, особенно среди немецких социал-демократов. На эти блестящие памфлеты обратил особое внимание Ф. Энгельс. Для того, чтобы понять причину такого интереса к работам, которые имели своим предметом специально русские дела, следует вспомнить те условия, при которых протекало в начале 80-х годов развитие марксизма.

Полное пренебрежение к теории среди тех, которые считали себя последователями Маркса, доходило до удивительных размеров. Общеизвестен факт, что появление статей Энгельса против Дюринга на страницах германской партийной газеты вызвало большое недовольство так называемых практиков. Они снисходительно пожимали плечами по поводу страсти Ф. Энгельса заниматься пустяками; строго выдержанных, ортодоксальных марксистов было очень мало, а имевшиеся были очень молоды. Каутский еще только начал свою теоретическую работу, Гед занимался текущей политической борьбой, Лафарг вел ожесточенную борьбу с французским мелкобуржуазным оппортунизмом, но еще не успел приступить к более или менее основательным работам, Либкнехт и Бебель вели парламентскую борьбу и руководили подпольной партией.

63

Кстати, об амстердамской резолюции. Она была принята, как естественное дополнение к резолюции об оппортунизме. Плеханов по этому поводу писал:

«После того, как была принята в комиссии дрезденская резолюция, Бебель, Каутский, Ферри, Адлер, Вандервельде и Трульстра предложили, как естественное добавление к ней, резолюцию, гласящую, что в каждой стране должна быть одна социалистическая партия, подобно тому, как есть только один пролетариат. Г. Рубанович заявил по этому случаю, что он голосовал бы за объединение с нами, если бы мы отменили касающуюся социалистов-революционеров резолюцию нашего второго съезда. Этого заявления его никто из иностранцев не понял, и никто на него не обратил внимания: не до него тогда было. Но неужели г. Рубанович вправду вообразил, что „резолюция об единстве“ хоть сколько-нибудь касается его партии? Совсем же нет! Революция имеет в виду пролетарские партии, к числу которых „социалисты-революционеры“, как это всем у нас известно, не принадлежат» [П: XVI, 336 – 337].

Это опять заставляет нас напомнить ему его «объединительный» ответ на интервью «Юга», но особенно ценен оказывается конец его статьи.

«Единогласно принятая съездом резолюция об единстве принесет большую пользу французскому пролетариату. Жорес много лет, не переставая, кричал о необходимости объединения: не угодно ли ему теперь объединяться с партией Геда – Вальяна… на почве амстердамской резолюции, так решительно отвергнувшей оппортунизм?» [П: XVI, 337]

Так торжествовал Плеханов тогда, а кто оказался прав в своих расчетах? Разумеется, оппортунисты. Резолюция Амстердамского конгресса об оппортунизме (как и ее оригинал – дрезденская) оказались бумажной декларацией, а объединение Жореса с Гедом воплотилось в дело, которое привело французскую партию до позора Ж. Геда.

64

Сошлюсь опять на переписку Мартова с Аксельродом. Уже в 1910 году позиция Каутского была «подмоченной». Письмо от 26/VIII тому блестящее доказательство.