Такое представление естественно постоянно сталкивалось с большевистской «твердокаменностью», для которой давно уже единственным критерием стала живая партия: подпольная и действующая в самой России.

Разногласие и по этому вопросу ни на йоту не должно ослабить гигантское значение его блестящей статьи, разоблачающей инициативную группу меньшевиков. Разоблачение Плеханова значительно укрепило позицию большевиков. «Дневник» № 16 был прямой поддержкой т. Ленина в деле борьбы с антипартийными элементами, не только не признававшими, но объявившими открытую борьбу против Пражской конференции и бойкотировавшими ее решения. ЦО, говоря об отношении нелегальной партии к легальной работе, писал:

«И решения пленума ЦК в январе 1910 года и январская Всероссийская конференция 1912 года вполне подтвердили этот взгляд партии. Полная определенность и устойчивость его характеризуется, пожалуй, всего нагляднее последним „Дневником“ т. Плеханова (№ 16 – апрель 1912). Говорим: всего нагляднее, ибо именно Плеханов занял тогда нейтральную позицию (по вопросу о значении январской конференции)» [Л: 22, 176].

Разоблачив «инициаторов», Плеханов прекрасно понимал, что никакое собирание сил партии не мыслимо без «твердокаменных», и, быть может, подсознательно, смутно чувствовал, что подлинная революционная партия пролетариата может вырасти только на почве январской конференции. Во всяком случае он держался в стороне от всякого рода российских «инициативных групп» [«Социал-Демократ» № 28 – 29.].

Все попытки вовлечь его в знаменитый августовский блок естественно должны были и окончились неудачей.

В мае однако размолвка между Плехановым и большевиками принимает значительные размеры; Плеханов снимает свое имя со списка сотрудников «Правды» и «Невской Звезды», мотивируя – письмом в редакцию обеих газет – это тем, что «плехановцы» в газете поставлены в худшие условия, чем «ленинцы»; поводом послужило, как объяснила редакция газет, то, что она не соглашалась печатать все писания «плехановцев»; для того, чтобы понять, какой огромный резон был у редакции отделить Плеханова от плехановцев, следует только вспомнить то, что мы говорили об окружавших Г.В. Плеханова поклонниках той эпохи. Ни литературно, ни политически они не представляли той ценности, из-за которой следовало бы терпеть какую-либо долю неудобств и, разумеется, редакции законно стремились отделись Плеханова от них. То, что этого им не удалось и Плеханов публично ушел – в этом редакция не была виновата. Но мы должны отметить, что это была лишь видимая, внешняя причина, в основе же этой размолвки лежали разногласия, о которых мы говорили выше. Это состояние размолвки продолжалось до февраля 1913 г.: 6/II в № 30 «Правды» редакция в примечании к статье Дневницкого упоминает о полученном ею письме меньшевиков-партийцев о возобновлении их участия в «Правде».

11.

Прежде чем перейти к последней эпохе борьбы с ликвидаторством уже в легальной печати, я должен остановиться на одном чрезвычайно интересном обстоятельстве – наметившемся идеологическом кризисе в лагере народников и влиянии его на решение Плехановым вопроса о единстве и собирании сил социализма в России.

Почти одновременно с социал-демократией переживало кризис и народничество, но кризис этот носил иной характер. Левое крыло народничества не могло довольствоваться господствовавшим в их среде эклектизмом; оно стремилось подвергнуть ревизии «ортодоксальное народничество» с точки зрения марксизма. Во главе этих ревизионистов стояли Суханов и ряд других молодых публицистов.

Но новое течение явилось не только попыткой ревизии народничества, но ставило себе задачу объединить силы социализма в России на основах более или менее «пересмотренного» марксизма.

Течение это оказалось крайне слабым и пользовалось известным влиянием лишь в кругах интеллигентских, тем не менее уже с конца 1910 года группа имела возможность высказываться на страницах «Современника», а начиная, примерно, с 1912 г. журнал почти целиком перешел в их руки.

Одновременно за границей другая группа вела переговоры об организации за границей органа, ставящего себе задачей пропаганду примирения всех социалистических сил России. Такую газету сколотили, один номер выпустили к июлю 1913 г., но это был и последний номер. Заграничная группа имела мало общего с теми теориями, которыми увлекались российские, – их объединяла мысль «собирания всех социалистических сил».

Как ни странно на первый взгляд, Плеханов – активнейший враг социалистов-революционеров, сокрушитель народничества, враг всякого сорта оппортунизма, на некоторый порядочный срок увлекся также этим течением; с конца 1912 г. он принимал участие в «Современнике» и дал интервью в единственном номере «Юга». О его взглядах на этот вопрос дает ясное представление его ответ корреспонденту «Юга», который спросил в интервью:

«Думаете ли вы, что в числе подготовительных мер должно быть и объединение социалистических партий?» [П: XIX, 557].

Ответ его на вопрос столь характерен, что я не могу не привести из него две выписки.

«Да! Я убежден в этом, – ответил Плеханов. – Я полагаю, что объединение очень нужно, и что недаром нам, представителям России, напоминают о нем представители западных стран в каждом заседании Международного Социалистического Бюро. (Эти мои слова вам, наверное, подтвердит и И.А. Рубанович.)» [П: XIX, 557].

Я особенно обращаю внимание на это невольное признание. Каково должно быть положение представителя России в Исполкоме II Интернационала, где постоянно и непрерывно долбят о необходимости единства особенно в России, от которой в Исполкоме имеются представители двух течений, разницу между которыми очень трудно улавливал западноевропейский социалист? Да к тому же постоянно, почти на каждом конгрессе, идет между ними перепалка. Не было ни одного съезда и заседания Бюро, где бы по какому-либо поводу социал-демократы (почти всегда Плеханов) не выступили против социалистов-революционеров. Когда Плеханов был еще вдали от верхушки Интернационала, был силою вещей занят теоретической войной во всем Интернационале и у себя против оппортунизма, вся практическая работа его была сосредоточена на преодолении ревизии разных толков – и среди них неонароднической, тогда он был самый непримиримый представитель левого фланга Интернационала, и поэтому естественно в этих упреках он не видел ничего странного и легко находил им надлежащее объяснение.

Наша первая революция фундаментально растрясла весь Интернационал, который от теоретических абстракций должен был спуститься до уровня событий дня, открывающих перед социалистами великие перспективы. Первым и непосредственным ответом были смелые и решительные слова, подобно «Пути к власти» Каутского, но они же – эти смелые слова – вызвали на левом крыле Интернационала настроение боевое, активное и решительное. Невероятно быстрое, почти катастрофическое приближение войны, которую нельзя было не чувствовать, толкало левую часть Интернационала, более молодых вождей, на путь прямой революционной борьбы, но оно же и откололо из левых рядов наиболее видных вождей, занявших позицию центризма, а оппортунистов окончательно разоблачило, как явных национал-либералов.

Как этот процесс отразился на Плеханове? Влияние упомянутой общей тенденции проявилось прежде всего в позиции его по вопросу о единстве.

О взглядах его на единство социал-демократии мы достаточно говорили. Его борьба за объединение двух течений в РСДРП с самого же начала была симптомом его перехода на позицию центризма и была явно обречена на неудачу. Но еще более характерны были его новые настроения распространить идею единства и на мелкобуржуазную партию социалистов-революционеров.

На самом деле, чем он мотивировал необходимость единства всех социалистических сил, когда даже социал-демократические силы собрать оказалось немыслимым? Он утверждал, что именно потому, что слишком разъединены социал-демократические силы, объединение всех социалистических сил неизбежно.