Ленин еще ранее того, в ответ на № 9 «Дневника», подчеркнул эту необходимость.

Когда начали упрекать Плеханова за его «блок» с большевиками, он отвечал:

«Его нет, а есть только то, что часть „большевиков“ так же энергично отстаивает нашу партию, как и часть „меньшевиков“. И тех, и других называют теперь партийцами. Было бы до последней степени печально, если бы у нас не оказалось „партийцев“ в ту критическую минуту, когда малодушие и оппортунизм начали угрожать самому существованию нашей партии. И как нельзя более характерно то, что это естественное отрадное сближение большевиков с меньшевиками для защиты партии вызывает так много недоразумений» [П: XIX, 282].

Говорят, что есть тактические разногласия, которые мешают сближению и совместной работе. Но

«из того, что ликвидаторы с такой же энергией осуждаются частью меньшевиков, как и частью большевиков, еще не следует, разумеется, что обе эти части согласны между собой по вопросам тактики. Сказав: „не нужно ликвидаторов“, я еще не сказал, каковы мои тактические взгляды. Но что же из этого?» [П: XIX, 282 – 283]

Разногласия и возможны, и необходимы; важно, чтобы они не привели к обособлению частей партии, к фактическому расколу; а

«против этого зла нет лучшего лекарства, как то взаимное сближение между большевиками и меньшевиками, о котором я говорю, и в котором иные кружковые дипломаты видят чуть не заговор» [П: XIX, 283].

Заговора, конечно, никакого не было, но читатель видит, что основная мысль, мучившая Плеханова, как изжить фракционную обособленность, все-таки никак не решается им более или менее удачно, – он не может мириться, по весьма понятным причинам, с тем, что меньшевики – оппортунисты, что тактические разногласия между ними и большевиками давно перешли те границы, когда они могли быть разногласиями внутри единой партии. Он забыл применить более или менее широко свои же знаменитые слова по поводу Жореса и Геда.

Но если он на этом неизменно останавливался в беспомощном состоянии, то по отношению к оппортунистам, т.е. к тем, оппортунизм коих для него был очевидным, он неумолимо последователен.

«В нашей партии далеко не все обстоит благополучно. Это так. Мы должны устранить недостатки ее организации, исправить ее тактические ошибки. Этого также никто не оспаривает. Но одно дело устранять недостатки и исправлять ошибки, а иное дело – ликвидировать. Кто ликвидирует, тот не исправляет, а уничтожает. А так как мы не можем желать уничтожения своей собственной партии, то мы не можем не бороться с ликвидаторами.

Мир внутри партии прекрасное дело. Но есть пределы и для миролюбия. За этими пределами миролюбие становится вредным для партии и потому достойным осуждения. Если вы хотите жить, то вам нельзя оставаться в мире с человеком, поставившим себе целью убить вас. И точно так же, если вы хотите, чтобы ваша партия продолжала существовать, вы не можете мириться с людьми, желающими ее ликвидировать. Тут надо выбирать одно из двух: или приверженность к партии, или мир с ликвидаторами. Третьего тут быть не может» [П: XIX, 280].

Это совершенно верно. Но Плеханов упорно не понимал, что, по существу говоря, Мартов и Дан были правы, объявляя свое направление «ортодоксальным» меньшевизмом. Последовательный меньшевизм не мог не быть ликвидаторством – одно из другого неизбежно вытекало. А отсюда с неизбежностью вытекало, что этот суровый приговор был по существу приговором и над меньшевизмом.

Трагическое положение Плеханова в этой борьбе было обусловлено тем, что он, борясь с ликвидаторством, вместе с Лениным, неизбежно становился «большевиком», т.е. последовательно продумывая и развивая свои революционные положения, он приходил на большую дорогу партии, а, становясь на точку зрения и позиции большевиков – он сталкивался со своим собственным вчерашним прошлым. И сквозь все его статьи красной нитью проходит именно такая двойственная позиция, которая тяготила его не менее, чем Ленина, в переписке которого не мало, вероятно, сетований и жалоб на неустойчивость и натянутость отношений с Плехановым. Эта двойственность богато отражается в литературе той эпохи. Она же ставила его в положение примиренца.

В 1910 году он принимает участие вместе с большевиками-примиренцами в парижской «Рабочей газете» и мотивирует это тем, что с его точки зрения теперь наступило время, когда нужно думать не о том, что разъединяет, а о том, что объединяет.

«Если я иногда поддерживал большевиков, а иногда, наоборот, меньшевиков, то это происходило по той весьма простой причине, что иногда те, а иногда другие были более правы с моей точки зрения» [П: XIX, 283].

Но это как будто бы простое объяснение, к сожалению, не столь ясно или скорее совсем не ясно. Конечно, именно это им руководило, когда он примыкал то к одному то к другому, но что это объективно означало? Мы будем иметь случай еще вернуться к этому вопросу.

«Читатель может быть уверен, что я сумею оставаться самим собой, умея поддерживать в то же время полезные начинания как меньшевиков, так и большевиков. Впрочем, я уже сказал, что самые эти названия теперь уже устарели в весьма значительной степени.

Теперь, когда все более и более планомерные, все более и более настойчивые усилия ликвидаторов грозят разрушить нашу партию, нам следует больше помнить о том, что соединяет, а не о том, что разделяет друг от друга нас, партийцев» [П: XIX, 284].

Тут же он принимает участие в журнале «Мысль» и в газете «Звезда» – оба органа ортодоксального крыла большевиков[58]. Правда, сотрудничество протекает шероховато; в журнале он воздерживается участвовать уже с 3 номера, ему не нравится слишком резкий и непримиримый тон статей Ленина, он недоволен отношением к ним редакции, но в газете «Звезда» он участвует значительное время, его имя в качестве сотрудника переходит по наследству от «Звезды» к «Невской Звезде» и к «Правде».

Такая натянутость в отношениях и разногласия в понимании задач объединения социал-демократических сил обнаружились перед Всероссийской Конференцией в Праге. Еще в мае месяце ЦК приступил к реальному осуществлению постановления Пленума ЦК о созыве конференции. Но совещание, созванное при заграничном Бюро ЦК, оказалось в большинстве примиренческим и захотело созвать конференцию из всех групп на основе «соглашения на равных правах». Это было явно ликвидаторское или в лучшем случае прикрывающее ликвидаторство совещание. Поэтому представитель большевиков ушел из этого совещания и ЦК назначил новую Организационную Комиссию для созыва Всероссийской Конференции. В июле Организационная Комиссия обратилась к Плеханову, группе «Вперед» и группе «Правда» (Троцкого) с предложением участвовать на предстоящей конференции. Плеханов отказался участвовать.

Мотивы отказа – ярко фракционный состав предстоящей конференции, созываемой ОК.

Были еще несколько попыток привлечь его к делу созыва конференции. Но Плеханов отвечал неизменно отказом. Наконец перед самой конференцией (16 января 1912 г.) на обращение уже самих конферентов он вновь ответил отказом участвовать на «фракционной» конференции.

Такое нерешительное и двусмысленное положение, занятое Плехановым, давало много надежды ликвидаторам. Когда они узнали, что Плеханов отказался участвовать в Пражской Всероссийской Конференции, они попытались заполучить его на свою сторону. Всю полемику по этому поводу он вел на страницах «Дневника». Большевики, по мнению Плеханова, представляли небольшую часть партии, в то время как «другая» сторона, представлявшая «гораздо более значительную часть партии», была теоретически неопределенна, неустойчива, или даже прямо с ликвидаторскими тенденциями, как говорил он в своих письмах. Отсюда и необходимость политики «всем сестрам по серьгам». Политики, которая заранее была обречена на неудачу.

58

Об организации газеты «Звезда» тов. Полетаев рассказывает:

«В 1910 году я был делегирован совместно с другим членом социал-демократической фракции Государственной Думы, И.П. Покровским, на Копенгагенский социалистический конгресс. Там, на совещании с Владимиром Ильичем Лениным, Зиновьевым и Каменевым, было решено издавать газету при социал-демократической фракции Государственной Думы, вначале из-за отсутствия средств, еженедельную. В газете было предложено участвовать и Плеханову. В одном из кафе состоялось организационное совещание при участии Ленина, Плеханова, Покровского, меня и еще одного старого партийного товарища, фамилии которого не помню. Было решено, что в редакцию войдут: от группы Плеханова – Н.И. Иорданский, от социал-демократической фракции Государственной Думы – Покровский, от большевиков – В.Д. Бонч-Бруевич и я. Техническая организация была поручена мне» [«Пролетарская революция» № 4 за 1923 г., стр. 3.].