Даже то место, которое наша «непримиримая» фракция, во главе с т. Лениным, провела, – квалификацию ликвидаторства как результат буржуазного влияния на пролетариат, – даже это утверждение примиренцы пленума обставили таким количеством лишних слов, что сделали его очень растяжимым и туманным.

«В переводе на простой, – свободный от дипломатической туманности, – язык это значит, что реакция, усилившая влияние буржуазных идеологий на российский пролетариат, породила, с одной стороны, „ликвидаторов“, а с другой – „отзовистов“, „ультиматистов“ и прочих анархо-синдикалистов. Почему же авторы резолюции не предпочли этого простого языка? Почему они не назвали течений, вызванных к жизни нынешней реакцией, теми именами, которые давно уже присвоены им в нашем партийном обиходе?» [П: XIX, 109]

Причина тому все то же нежелание «раздразнить гусей». Они сочли нужным сделать уступки ликвидаторам «с одной стороны» и анархо-синдикалистам – «с другой».

«А почему они сочли нужным сделать эту уступку? Очевидно, по той же причине, по которой делаются вообще всякие уступки: уступают только тем, с которыми находят нужным считаться; а находят нужным считаться только с теми, которые сильны. Выходит, стало быть, что авторы резолюции не захотели назвать двоякое зло, существующее в нашей партии и знаменующее собой усиление буржуазного влияния на наш пролетариат, именно потому, что это двоякое зло сильно. Но мне кажется, что с сильным злом надо было бороться, а не входить в сделку» [П: XIX, 109 – 110].

Природа всех примиренцев всех времен одинакова – они не решительны и боятся собственной тени: от этого всегда примиренцы накреняли неизменно чашу весов в пользу оппортунизма, сами того не ведая.

«Но неужели авторы резолюции не понимают, что нельзя с дипломатической мягкостью относиться к тому (двоякому) злу, которое, по их же собственным словам, свидетельствует о росте буржуазного влияния на пролетариат? Против такого зла нужно громко, прямо и резко кричать на всех крышах» [П: XIX, 110].

А этого сделать примиренцы не могли, они не способны просто понять это.

Они провели параграф, который гласит:

«Неотъемлемым элементом социал-демократической тактики при этих условиях является преодоление обоих уклонений путем расширения и углубления социал-демократической работы во всех областях классовой борьбы пролетариата и разъяснение опасности этих уклонений» [цит. по П: XIX, 101].

Но ее авторы позабыли свою собственную, так торжественно возвещенную мысль о том, что тактика социал-демократии всегда должна быть рассчитана на то, чтобы дать максимум результатов. Может ли дать такой максимум та «тактика», которая, с одной стороны, приглашает бороться с вредными «уклонениями», а с другой – боится назвать эти самые «уклонения» их настоящим именем? Плеханов резонно считает, что подобная тактика даст минимум результатов.

«Некоторые наши товарищи в разговоре со мной доказывали, что в настоящее время борьба с ликвидаторством должна быть доведена до минимума. Этим своеобразным „минималистам“, наверно, очень понравилась пухлая резолюция. Но она ни в каком случае не может понравиться тем, которые признают и понимают, что раз данное явление признано злом, то для всякого последовательного человека обязателен в борьбе с ним не минимум, а максимум усилий» [П: XIX, 111 – 112].

И не только с ликвидаторством справа, но и с ликвидаторством анархо-синдикалистов, с богоискательством и философским ревизионизмом – всюду нужно применять именно этот решительный способ и правило.

Под видом самоновейших идей преподносятся рабочим такие теории, которые с социализмом ничего общего не имеют. Против подобных фальсификаций социализма следует решительно бороться.

«Но для того, чтобы борьба с ними дала „максимум результатов“, мы обязаны не прикрывать их дипломатическим многословием, а, напротив, разоблачать их перед пролетариатом во всей их смешной и жалкой наготе» [П: XIX, 112].

Так в вопросе о ликвидации ликвидаторства Плеханов шел в ногу с большевиками, хотя он ожидал от нее совершенно других результатов, чем ожидал Ленин. Плеханов рассматривал социал-демократию как единую партию, объединяющую все партийные элементы, и совершенно естественно и последовательно он должен был прийти к отрицанию уже существующих фракций, к проповеди ликвидации, в то время как Ленин полагал видеть всю истинно-революционную и ортодоксальную марксистскую часть партии объединенной под знаменем большевизма; Плеханов не видел никакого добра в прошлой фракционной борьбе – Ленин находил, и совершенно резонно, что в этой борьбе у нас сложились элементы будущей революционной пролетарски-ортодоксальной партии.

Плеханов рассматривал обе фракции социал-демократии как равноправные в смысле идеологическом. Ленин исходил из положения, что меньшевизм сам по себе есть измена марксизму, и что единственно марксистской партией в России является большевистская фракция.

Поэтому, когда Плеханов в № 11 своего «Дневника», наравне с такой жестокой критикой половинчатости и нерешительности резолюции ЦК, выставляет лозунг уничтожения фракций, он лишь показал, что последовательности мышления еще не достаточно для устроения партии, – для этого необходимо еще и решительное уменье межеваться по всей линии и вглубь.

«Уничтожение фракций далеко не означает собою примирения между революционным марксизмом, с одной стороны, и оппортунизмом – с другой. Совершенно напротив. Оно в огромной степени углубит эту борьбу» [П: XIX, 119 – 120].

Сперва уничтожим фракцию, чтобы затем стало возможным идейное межевание – это было равносильно ослаблению своей позиции и усилению позиции противников. Только после принципиального межевания почва для уничтожения фракций была бы прочная.

Но II Интернационал таскал за фалды Плеханова. Ни один из вождей II Интернационала в эту эпоху декаданса не понял бы мысль Ленина, что решительное межевание настоятельно требовало не спешить с объединением, не спешить с собиранием сил, не отмежевавшись, не очистившись от всякой оппортунистической скверны.

Когда он говорил о соединении сил «всех ортодоксов», он полагал своих сторонников в таком же количестве, как и сторонников Ленина. Но за Лениным была вся подпольная Россия, а за Плехановым? В этом был гвоздь вопроса. Когда Ленин говорил: наша фракция – это и есть партия, – он констатировал несомненный факт. Вся действительно живая партия шла именно за нашей фракцией, что не замедлило сказаться очень скоро, как только открылась маленькая возможность для развертывания рабочего движения.

Говоря это, я не хочу сказать, что большевики были против собирания сил ортодоксальных партийцев обоих лагерей. Наоборот, внеся полную ясность в вопрос о разногласиях насчет перспектив, я должен отметить, что в это время, как раз было очень сильно течение к сближению, к «блоку» в борьбе с ликвидаторством с обеих сторон. Плеханов писал еще в № 10 своего «Дневника»:

«Чем закончится этот кризис, проникший до самых глубоких слоев нашей партии? Я не решаюсь ответить на этот вопрос: тут есть несколько различных возможностей. Для меня всего желательней был бы переход в действительность той из них, которая состоит в тесном и искреннем сближении, под знаменем научного социализма, всех истинных социал-демократических элементов для дружной работы над организацией, – не забудем этого: по необходимости „подпольной“ в значительной и, можно сказать, руководящей своей части, – сил революционного российского пролетариата. Такое сближение возродило бы нашу партию и сделало бы ее способной с честью выполнить свою ближайшую историческую миссию: руководительство („гегемония“!) всеми живыми общественными силами в их более или менее близком, но неизбежном столкновении с торжествующей теперь реакцией. Думаю, что в лагере „меньшевиков“, – в России и за границей, – найдется немало таких товарищей, которым, как и мне, подобный исход был бы наиболее желателен» [П: XIX, 66 – 67].