Так представлялся Плеханову вопрос о межевании.
Но у большевиков была очень ясная линия межевания, а у меньшевиков дело обстояло не так просто. Когда Плеханов писал свои вышеприведенные слова, он еще думал, что межевание произойдет по организационным вопросам, а всего два-три месяца спустя вопросы принципиальные стали не менее остро, и тогда генеральное межевание приняло действительно то направление, о котором говорил Ленин.
С кем и на какой почве производить межевание – таким образом решалось как большевиками, так и Плехановым в одном и том же направлении.
Когда совещание расширенного пленума редакции «Пролетария» приняло резолюцию об отзовизме и ультиматизме и решило раскол в большевистской фракции, Ленин написал свой план межевания. В нем всем отведено свое место, а вывод сделан ясно и решительно.
«Наша партия не может идти вперед без решительной ликвидации ликвидаторства. А к ликвидаторству относится не только прямое ликвидаторство меньшевиков и их оппортунистическая тактика. Сюда относится и меньшевизм наизнанку» [Л: 19, 50],
т.е. отзовисты, ультиматисты, богостроители.
«Сюда относится непонимание партийных задач большевиков, – задач, которые в 1906 – 1907 годах состояли в свержении меньшевистского ЦК, не опиравшегося на большинство партии (не только поляки и латыши, даже бундовцы не поддерживали тогда чисто меньшевистского ЦК), – задач, которые теперь стоят в терпеливом воспитании партийных элементов, в сплочении их, в создании действительно единой и прочной пролетарской партии. Большевики очищали почву для партийности своей непримиримой борьбой против антипартийных элементов в 1903 – 1905 и в 1906 – 1907 годах. Большевики должны теперь построить партию, построить из фракции партию, построить партию при помощи тех позиций, которые завоеваны фракционной борьбой» [Л: 19, 50 – 51].
Нужно ли решительно отмежеваться от ликвидаторства? Нужно, – и на этом сходились и Ленин, и Плеханов.
Но что это означает? Плеханов утверждал, что это не только не ослабит силу отдельных фракций, но и усилит их и, таким образом, создаст в партии здоровую атмосферу борьбы двух фракций за влияние, а Ленин находил, как видит читатель, что решительная ликвидация не может не привести к решительному превращению ортодоксальной фракции большевиков в партию. Это было основное расхождение между Лениным и Плехановым, и именно это, а не бóльшая или меньшая решительность в деле проведения ликвидации ликвидаторов.
Насчет решительности действия Плеханов не уступал Ленину и, поскольку это позволяли ему имеющиеся в его распоряжении ресурсы (а их у Плеханова было не очень много: лишь его «Дневники», острое перо и партийный авторитет), он действовал решительно, было бы вернее сказать: он высказывался за очень решительный образ действия.
Вряд ли нужно долго доказывать, как прав был в этом расхождении Ленин. На самом деле, если меньшевику Плеханову отречься, как он это и сделал, и отмежеваться от ликвидаторства не только организационного, но и теоретического, и если при этом он будет достаточно последователен в ортодоксии, революционен и последователен, то совершенно неизбежно придет к большевизму ленинского направления.
Когда Плеханов не пытался продолжать «ретроспективные» межи, он вполне и всегда сходился с Лениным, – вспомним только вопрос о гегемонии пролетариата.
Я говорил, что в решительности он никак не уступал большевикам. Стоит сравнить его оценку резолюций знаменитого пленума ЦК, созванного в начале 1910 года. Пленум был попыткой разоблачить и заклеймить ликвидаторство с обоих крайних флангов, это было, с другой стороны, первой попыткой собрать воедино истинно партийные силы. Это было последней данью примиренченству, охватившему значительные круги нашей партии.
И именно потому, что заправилы этого пленума были увлечены идеей примирения во что бы то ни стало со всеми «партийно стойкими» элементами, резолюции пленума вышли значительно бесцветными, недоговоренными, нерешительными, рассчитанными скорее на достижение единогласия, чем на выяснение позиций.
Плеханов решительно не мог мириться с подобного рода тенденциями. Он превосходно знал, что есть много таких условий, при которых лучше решительное межевание и раскол, чем прикрашенные резолюции, – т.е. придерживался позиции, во всем сходной с той, которую поддерживал на пленуме т. Ленин. Может показаться несколько странным и смелым наше утверждение. В «историях» обычно рассказывается, что плехановцы и были те, кто в союзе с примиренцами-большевиками провели эти резолюции. Но, во-первых, плехановцы – не Плеханов, а, во-вторых, не следует забывать следующее: Плеханов стоял за примирение и выработку средней линии, но не между теми элементами, которые пытались объединить примиренцы-большевики. Он считал возможным примирение лишь между той частью меньшевиков, которую представлял он, и той частью большевиков, которую представлял Ленин.
Легко заметить, что в эту эпоху и для этого фазиса борьбы для Плеханова большую роль играло то обстоятельство, что Ленин выступил со своим «Эмпириокритицизмом». Но это мимоходом, а теперь мы приведем два отрывка из его «Дневника», № 11, где он критикует резолюцию пленума.
Резолюция в целях примирения в своей теоретической части повторяет много положений, которые общеизвестны, чем ее авторы придали ей пухлость и такую внешность, которая наводит Плеханова на очень невеселые сравнения.
«Своей внешностью наша резолюция напоминает резолюцию, принятую, по настоянию Жореса, на Тулузском съезде французской социалистической партии, а также те резолюции, которые принимались недавно на съездах итальянской партии под влиянием „интегралиста“ Ферри. Эти резолюции, – т.е. тулузская и „интегралистские“ резолюции Ферри, – отличались болезненной пухлостью, потому что страдали недостаточной определенностью содержания. А недостаточная определенность их содержания обусловливалась тем, что авторы их боялись, как выражается Крылов, „раздразнить гусей“. Известно, например, что авторы и сторонники тулузской резолюции (к числу их, к сожалению, принадлежит даже заслуженный Вальян!) довели свой страх перед гусями, можно сказать, до последней крайности: они отказались внести в нее упоминание о резолюции против анархистов, принятой на Лондонском международном съезде 1896 г. Согласитесь, что дальше этого миролюбие в социалистическом лагере идти не может. И, конечно, миролюбие – прекрасное чувство; но продиктованная Жоресом пухлая тулузская резолюция, избегавшая называть вещи их собственными именами, упрочила во французской партии не мир, а лишь путаницу понятий, мешающую ей приобрести надлежащее влияние на французский пролетариат. Я очень боюсь, что такова же будет и судьба пухлой резолюции „о положении дел в партии“, „единогласно принятой“ нашим ЦК» [П: XIX, 106 – 107].
Оно действительно, судьба ее таковой и оказалась, что нетрудно было предвидеть, разбирая по пунктам резолюцию. В них мысли и настоящие названия вещей так искусно маскировались в целях единства, что должны были внушить, разумеется, немалую долю опасения всем истинным сторонникам единства.
«Второй параграф пухлой резолюции говорит, что рабочее движение в России переживает момент крупнейшего исторического перелома, а наша социал-демократическая партия – острый кризис. Это – истина, не принадлежащая к числу избитых мест. Это та истина, которую мы должны признать не потому, что она всегда и везде разумеется само собою, а потому, что мы знакомы с нынешним состоянием рабочего движения и с нынешним положением социал-демократической партии в России. „Перелом“ и „кризис“ в самом деле находятся налицо. Но именно потому, что они находятся налицо, мы, обсуждая „положение дел“, должны мыслить и говорить ясно и определенно, не боясь никаких гусей и не прибегая к дорогой „интегралистам“ и жоресистам дипломатической туманности. Но на это-то, как видно, и не могли решиться наши patres conscripti» [П: XIX, 108 – 109].