Рассказ Плеханова очень хорошо передает первое резкое столкновение с ликвидаторством. Очень важно отметить, что и повод столкновения, и обстановка вполне обеспечивали быстрый переход разногласий на принципиальную почву. Не говоря уже о том, что статья Потресова была скорее манифестом ликвидаторства, чем историей, – вопросы, затронутые в статье, сами по себе сохранили актуальный интерес для Плеханова и для партии.

Резкая критика его не встретила особо дружной поддержки у других редакторов. Однако они заставили Потресова внести ряд коррективов в статью, но и эти исправления не удовлетворили Плеханова, как и Аксельрода.

«Да оно и понятно: они состояли в том, что г. Потресов надергал цитат из сочинений членов группы „Освобождение Труда“, не умея ни понять мысли, заключающейся в этих цитатах, ни расположить их в надлежащей исторической перспективе. Но я еще не считал возможным разорвать на этом основании; я ждал второй части статьи. Пришла она, – и я опять получил то же безотрадное впечатление „легального марксизма“, чуждого самомалейшего понимания революционной постановки вопроса. Не считая возможной какую бы то ни было „конспирацию“ на этот счет, я поспешил сообщить о своем впечатлении Мартову» [П: XIX, 76].

В письме Мартову Плеханов подверг не менее суровой критике вторую часть статьи Потресова. В ней он подробнейшим образом излагал критические замечания Струве и его друзей против Маркса, а когда доходило дело до ответных выступлений марксистов-ортодоксов, ограничивался лаконическими замечаниями, «что Плеханов с цифрами в руках опроверг это». Мог ли Плеханов удовлетвориться подобными лаконическими ссылками на него?

Он не был удовлетворен этими бездоказательными ссылками.

«Я говорил, что надо дать возможность читателю самому судить о том, в самом ли деле… Плеханов удачно возразил своими „цифрами“ названным „критикам“. И я прибавлял, что с этими господами спорил не один Плеханов. Им возражали Л.И. Аксельрод (Ортодокс) и В.И. Засулич. Обо всем этом обязан был, по моему мнению, упомянуть г. Потресов, осмелившийся писать об эволюции нашей общественной мысли» [П: XIX, 77].

Об этом он написал Мартову. Мартов пытался разрешить конфликт, так же как и с первой частью, введя ряд исправлений. Но Плеханову было совершенно достаточно и первой переделки. Он потребовал, чтобы Потресов

«заново написал всю статью и дал именно цельную картину эволюции идей вместо того очерка смены программ и публицистических (легальных! – Г.П.) платформ, которые он нам дает» [П: XIX. 77 – 78],

на что не согласились другие члены редакции. Они выдумывали разные компромиссные решения, но ни одно из них не было приемлемо, разумеется, и Плеханов был прав, отвергнув всякий компромисс.

Они многое испортили бы, не исправив ничего.

Всякий компромисс означал бы примирение с легализмом, так полно выраженным в статье Потресова, – мог ли с этим мириться Плеханов?

«Я не мог смотреть на тяготение Потресова к легализму, как на терпимую в нашей среде тенденцию. Я утверждал, что терпимое отношение к этому легализму было бы с моей стороны политическим самоубийством, отречением от всего того, чему я служил в течение всей моей сознательной жизни. Но я чувствовал в то же время, что ребром поставить вопрос об удалении г. Потресова значило получить отказ. Я увидел себя вынужденным выйти из редакции, и я написал Мартову, что отныне мне с г. Потресовым не по дороге» [П: XIX, 79 – 80].

Прав ли был Плеханов? Несомненно, прав. Теперь уже у него не могло быть ни тени сомнения насчет ликвидаторства, его истинного содержания, его ревизионистской сути и целей его деятельности.

Ибо что означал инцидент с Потресовым и солидарность с ним всей головки «ортодоксальных» меньшевиков?.. То, что все они заражены теми же настроениями, что и Потресов.

А что означал Потресов сам?

«Что же обозначал непреоборимый легализм г. Потресова? Именно то, что он покинул точку зрения революционного марксизма и возвратился в лоно тех „легальных марксистов“, под влиянием которых сложилось все его мировоззрение, и которые, подобно их родоначальнику г. Струве, всегда обнаруживали органическую неспособность усвоить эту точку зрения. Я обращаюсь к марксистам-революционерам, к какой бы фракции нашей партии они ни принадлежали, и спрашиваю их: можем ли мы допустить, чтобы эти легальные кисляи прогуливались под руку с нами? Не будет ли это изменой нашим взглядам?» [П: XIX, 80 – 81]

Безусловно будет. Это была бы совершенно неприкрытая измена партии, ибо Потресов был против партии.

«Заседание редакции, в котором г. Потресов прочел первый, – так сильно поразивший меня, – очерк первой части своей статьи, происходило у меня в кабинете, – рассказывает далее Плеханов. – Г-н Потресов пришел ко мне часа за полтора до заседания и в разговоре со мной высказал, что не видит смысла в существовании нашей партии, как нелегальной организации. Мог ли я не связать в своем уме этого его мнения с тем фактом, признанным самим Л. Мартовым, что „А.Н. не может выйти из роли историка журнальной (т.е. легальной! – Г.П.) публицистики“?» [П: XIX, 81]

Более того, оно было тесно связано со всем тем, что он до того слышал и видел, но что не укладывалось до поры до времени в единую систему и что ясно обрисовалось лишь теперь, когда реальные результаты этого движения он увидел в столкновении, на деле.

Меньшевики-ликвидаторы не хотели верить этой тесной связи между Потресовым-публицистом и ликвидаторством, они утверждали, что Плехановым руководило исключительно чувство личной обиды. Но разве это серьезно искать причины целого общественного явления в личной обиде чьей-либо? Ведь, не Плеханов вызвал ликвидаторство, не он его выдумал. Если Потресов и говорил, что это дело рук Плеханова, то только потому, что он был ликвидатор. На самом же деле как раз самое интересное обстоятельство во всем этом эпизоде между Плехановым и Потресовым заключается в том, что Плеханов угадал в Потресове, по тому, как его статья отражает историю революционной мысли, целое течение в социал-демократии, которое уже возникло и развивало практическую деятельность.

«Как свидетельствует тов. Алексей Московский, едва ли не в то самое время, когда г. Потресов фигурировал передо мной в роли „историка журнальной (легальной!) публицистики“, облыжно выдавая историю этой публицистики за историю нашей общественно-политической мысли, одно лицо, близкое к редакции „Голоса Социал-Демократа“, внушало московским рабочим, что „надо распустить все“. Если я почуял, что с органической неспособностью г. Потресова „выйти из роли историка журнальной (легальной! – Г.П.) публицистики“ дело обстоит не так просто, как уверяли меня Мартов и его друзья, то ведь этим доказывается лишь то, что я обладаю недурным чутьем революционера. Не так ли?» [П: XIX, 81].

Конечно, это является неплохим доказательством хорошего революционного чутья, но трудно не отметить при этом, что, сознательно или бессознательно, он слишком много раз заставлял свое «революционное чутье» за эти полтора года с лишним подчиниться фракционной дисциплине меньшевиков-ликвидаторов, с которыми он расходился, несомненно, разногласие с которыми можно было не заметить только при очень пламенном желании жить в мире.

Впрочем, есть одно указание его, которое дает нам возможность предполагать, что не столько он не замечал самое явление, сколько он упорно не хотел придать ему более или менее широкое значение, а самое главное, он не мог верить и не имел достаточно поводов к тому, чтобы убедиться в том, что и его ближайшие друзья – Аксельрод, Мартов и др. – тоже заражены им.

Вот что он пишет в своей брошюре, отвечая Потресову:

«Мой разгневанный Цицерон говорит с гордым сознанием своего достоинства, что в своих предыдущих работах он „достаточно подробно развертывал свою точку зрения на партийное строительство, на наше организационное наследство“. Я уже сказал, как я смотрю на предыдущие работы г. Потресова. Они всегда неприятно поражали меня печальной слабостью идейного элемента. Что касается его „точки зрения“ на ход развития нашей партии, то я считаю не лишним прибавить здесь следующее. В „Искре“ г. Потресов дописался до того, что я собирался полемизировать с ним и предлагал П.Б. Аксельроду подписать вместе со мной протест против искажения г. Потресовым идей группы „Освобождение Труда“. П.Б. Аксельрод соглашался на это, но события, – дело было в 1905 г., – отвлекли наше внимание в другую сторону. Однако г. Потресов знает, что я не был согласен с ним.

Я не скрыл от него своего несогласия с ним. Он возражал. Его возражение можно формулировать так. Коренная ошибка „Освобождения Труда“ заключалась в том, что она согласилась признать существование нашей партии, как таковой, т.е. – говоря на нынешнем жаргоне, – в том, что она не была ликвидаторской. Подобными разговорами и объясняется то упорство, с которым я, по признанию Мартова, в течение нескольких месяцев обращал внимание своих товарищей по редакции „Голоса“ на „настроение“ г. Потресова. Но, как говорят французы, самые глухие изо всех глухих – это те, которые не хотят слышать» [П: XIX, 91].