Но, с другой стороны, он был прав, обращаясь к меньшевикам, ибо не только три члена ЦК, но и все другие меньшевики по сути дела были ответственны наравне с Плехановым. По поводу статьи, пишет он:

«„Большевики“ вознегодовали. И, по-своему, они были правы. С их точки зрения, нет никакого противоречия между духом нашего учения и буквой нашей последней платформы. С их точки зрения должно казаться, что платформа проливает на вопрос о нашей избирательной тактике весь тот свет, какой только в состоянии пролить на него политическая мудрость. С их точки зрения и нельзя одобрить никакую другую избирательную тактику, кроме тактики, рекомендуемой платформой. Всякие поправки к этой тактике, – а я, каюсь, намекал именно на необходимость внести в нее некоторые поправки действием, – не могут не представляться с этой точки зрения излишними, вредными, достойными порицания» [П: XV, 360 – 361].

А с точки зрения меньшевиков? – резонно спрашивал он.

«Если вы с „большевиками“ не согласны; если вы наших споров с ними не забыли; если вы думаете, подобно мне, что споры эти далеко еще не окончены; что в нашу избирательную платформу нужно внести известные поправки действием, – вы понимаете, что я говорю о некоторых, необходимых для борьбы с черной сотней избирательных соглашениях, например, о тех, о которых писал Л. Мартов, – тогда ваше молчание не только вредно, оно прямо непостижимо» [П: XV, 361].

Так отвечайте же прямо, – настаивал и нажимал Плеханов.

«Прервите же ваше странное и неуместное молчание. Говорите! Дайте „прямой ответ“ на тот „проклятый вопрос“, который ставится перед вами не моим капризом, а самой жизнью!

Слово принадлежит „меньшевикам“!» [П: XV, 362]

Такой нажим сильно тревожил меньшевиков, и Дан жалуется в письме к Мартову, что Плеханов

«лезет на самую острую фракционную драку как раз в тот момент, когда для такой драки нет уже или нет еще нужных предпосылок».

Во всяком случае вскоре же стало очевидно, что Плеханов в этом инциденте не только не выигрывает, но сильно дискредитирует себя даже в глазах своих единомышленников. Правда, он еще отозвался резко на постановление Петербургского Комитета РСДРП, но это было возражение раздраженного от досады человека.

ПК вынес постановление:

«Петербургский Комитет приветствует решение Центрального Комитета РСДРП призвать к порядку Г.В. Плеханова, превратившегося в постоянного сотрудника буржуазной газеты и решившего в своей последней статье открыто со столбцов этой газеты призвать к нарушению партийной дисциплины в избирательной кампании. Такой образ действия тов. Плеханова, как и все его выступления против партии в буржуазной печати, заслуживают, по мнению Петербургского Комитета, самого сурового порицания со стороны членов партии» [цит. по П: XV, 363].

До какой степени он был раздражен, показывает его ответ на это постановление:

«Разногласия между мной и „большевиками“ так велики, что вся моя деятельность непременно должна казаться им вредной. В свою очередь, я до такой степени отрицательно смотрю на деятельность „большевиков“ – поскольку в ней проявляются отличительные черты „большевизма“, – что если бы они когда-нибудь вздумали меня одобрить, то я, подобно Фокиону, спросил бы их: „Разве я сказал какой-нибудь вздор?“ Но если это так, – а ведь это в самом деле так, – то ясно, что порицание, высказываемое мне Петербургским Комитетом, может только укрепить мою уверенность в моей правоте» [П: XV, 363 – 364].

Это хорошо характеризует степень его раздражения и фракционного задора, – не больше. Дальнейшие же его суждения о дисциплине показывают, что в глубине сознания он соглашался с его критиками, что он поступил как человек, который быть может, того не ведая, мешал своей же партии.

Как бы то ни было, а реакция с головокружительной быстротой осенью 1907 года расправилась с остатками революции, реакционная Дума была избрана, а революция фактически была ликвидирована. Россия стояла накануне мрачного 1908 г.

Через каких-нибудь полгода не осталось ничего большего, как подводить итог всему, что было, и уразуметь опыт и вытекающие из него уроки.

А когда стали подводить итог, то оказалось, что в арсенале меньшевиков от революции осталось только одно «новое» приобретение: лучшая тактика в революции для партии пролетариата – это поддержка кадетов. Итоги, которые Плеханов вкупе с другими своими товарищами, подводили, походили, скорее, на защитительную речь за меньшевистскую тактику. Более того, в своей итоговой статье («Заметки публициста», – «Гол. С.-Д.» № 3) Плеханов делает попытку оправдать ретроспективно все свои отклонения вправо даже от меньшевизма.

Все это, разумеется, ничего нового не прибавило ко всему тому, что было уже сказано на протяжении «первой революции». Эти итоговые статьи («Уроки прошлого» – сб. «Тернии без роз» и «Заметки публициста» – «Голос С.-Д.» № 3) всего отчетливей показали, что весь грандиозный опыт первой революции прошел почти даром для Плеханова. Он укрепился в вопросах тактики на своих ревизионистских позициях 1905 – 1907 годов.

ГЛАВА VIII.

БОРЬБА С ЛИКВИДАТОРСТВОМ

1.

Не успели делегаты Лондонского съезда доехать до своих организаций, как Столыпин произвел свой государственный переворот 3 июня.

Революция фактически кончилась.

Страшный террор царского самодержавия ни в коей мере не был и не мог быть смягчен куцей столыпинской Думой. Военно-полевые суды, экзекуционные отряды, погромы черносотенных банд на целый год стали косить ряды революционеров. Оставшиеся в живых частью наполнили собой тюрьмы, частью ушли в подполье, а огромная часть дезертировала из рядов партии. Уход из партии, индифферентизм и апатия, разочарованность, нытье стали особенным излюбленным занятием интеллигентской части партии, но и рабочие во многих местах бросали подполье и уходили в экономические легальные организации. Наступило мрачное безвременье, в полном смысле слова, для подполья, для революционеров, для передовой общественной мысли. Старые революционные идеалы и понятия подвергались жестоким нападкам и вместе с окончательным убеждением в том, что революция кончилась, в известных кругах партии укрепилось и убеждение в необходимости ликвидировать старое подполье и дореволюционные методы партстроительства и партработы.

Об одном из сопровождающих этот кризис явлений – бегстве интеллигенции – ЦО партии «Социал-Демократ» в первом номере дает значительный материал:

«„В последнее время за отсутствием интеллигентных работников окружная организация умерла“, – пишут в корреспонденции с Кулебацкого завода (Владимирская окружная организация Центрального промышленного района). „Наши идейные силы тают как снег“, – пишут с Урала. „Элементы, избегающие вообще нелегальных организаций… и примкнувшие к партии лишь в момент подъема и существовавшей в это время во многих местах фактической свободы, покинули наши партийные организации“» [цит. по Л: 17, 4].

Конечно, этот процесс ухода чуждых партии элементов имел огромное оздоровляющее значение. Но отрицательная сторона явления заключалась в том, что значительное количество рабочих, особенно из меньшевиков, также поддались этому паническому настроению: более или менее передовые и сознательные уходили в легальные организации, менее сознательные просто уходили из рядов партии.

Разумеется, в укреплении и укоренении такого настроения имела огромное значение гибель революции, но само настроение существовало задолго до того. Если мы внимательно присмотримся к тому, что творилось в рядах социал-демократии, преимущественно в лагере меньшевиков, то не трудно будет заметить, что еще в самый разгар революции, до неудачного декабрьского восстания, когда еще не было никакого разговора о возможности неудачного окончания революции, а меньшевики расхрабрились до того, что защищали «почти большевистские лозунги», еще тогда шли разговоры, которые не могли не вызвать тревогу даже в таких людях, как Мартов[50].

50

В октябре 1905 года он пишет из Петербурга Аксельроду, рассказывая ему о Совете Рабочих Депутатов:

«Об этом Совете, отношении партии к нему, оживлении самой партии и надеждах на ее конструирование в „легальную“ – обо всех придется написать Вам особо, когда я соберу воедино очень еще смутные впечатления. Скажу лишь, что, вместе с толстяком, я надеюсь, мы проведем в жизнь идею Вашего рабочего съезда (пишу Вашего, ибо толстяк и многие рабочие в Совете склонны, ради общерабочего съезда, вовсе игнорировать задачу параллельной организации социал-демократических сил)» [Письма, 146].

Толстяк – это Парвус. Настроение это имело очень много шансов стать общераспространенным, ибо как раз перед декабрем стал чрезвычайно усиливаться тот, на наш взгляд, важный процесс, который в двух словах Мартов передает Аксельроду в том же письме:

«Престиж с.-д. стоит невероятно высоко. Нечто подобное трудно было себе представить. Демократия заискивает; в последние дни началось „массовое“ обратное превращение освобожденцев в „марксистов“ (притом, обыкновенно, в „меньшевиков“)» [Письма, 146 (курсив мой. – В.В.)].

Именно так! Далее Мартов пишет:

«Влияние (идейное) так колоссально велико, что „захват власти“ при бурном обороте дальнейших событий начинает иногда казаться почти неизбежным (это не значит, что такой захват представляет нечто заманчивое; я-то боюсь, что это будет поворотным пунктом революции и не хуже, чем была якобинская диктатура)».

Ах, меньшевики, меньшевики, вы никогда не были лучше самих себя. Трусость (политическая) всегда была вашей основной чертой. Как вспомнишь, да как посравнишь эту трусливую, откровенно выраженную «идею» со всем, что говорил В.И. Ленин о якобинстве революционной социал-демократии, о «плебейском способе расправы с врагами»… – становится ясно, почему им не суждено было стать во главе революции.