Революция 1905 г. показала, что есть только одна форма, в которую может и должна вылиться гегемония пролетариата – рабоче-крестьянская диктатура. Этого не понимал Плеханов, ибо он страдал глубоким недоверием к силам рабочего класса, недоверием, которое у него появилось в позднюю эпоху.

Но вернемся к прерванному нами обозрению.

Не успели еще делегаты переехать границу, как II Дума была разогнана и Столыпин опубликовал свой новый избирательный закон, таким образом произведя свой coup d’etat 7/VI.

Положение сразу значительно выяснилось. Было несомненно, что революция зашла в тупик и что ее поражение дело не из маловероятных. При таких условиях вопрос о бойкоте был бы величайшим утопизмом или проявлением анархического антипарламентаризма вообще.

Я уже выше отметил, что Ленин отверг идею бойкота. Хотя в рядах большевиков и образовалась фракция бойкотистов, но общий тон был антибойкотистский.

И все же бойкотисты вели агитацию, и Плеханов вновь на страницах «Товарища» повел жестокую кампанию против бойкота. Отвечая Б. Авилову, он пишет:

«У нас уже давно так повелось, что чем легковернее и легкомысленное рассуждает человек, тем охотнее принимают его за „крайнего“ и самого надежного защитника интересов „трудящегося народа“ вообще и интересов пролетариата в частности. Но лично мне политическое легкомыслие никогда не казалось политической заслугой. Я разошелся с нашими „большевиками“ как раз потому, что всегда считал себя обязанным отличать желательное от существующего. И если г. Б. Авилов насмешливо спрашивает: не слишком ли господа „воспитатели“ недооценивают воспитанность масс? – то я отвечу ему другим вопросом: не слишком ли господа бойкотисты преувеличивают эту воспитанность? А на этот счет опыт прежних лет не оставляет, как мы видели, решительно никакого сомнения: господа бойкотисты до сих пор постоянно преувеличивали ее самым ребяческим образом. В этом заключалась их коренная ошибка, наложившая свою печать на всю их тактику» [П: XV, 343].

Тактика же, которую рекомендует сам Плеханов, сводится к старому совету, что «участие в выборах не только полезно, но прямо необходимо».

Но он не только боролся против бойкотистов, но и решился на страницах буржуазной газеты критиковать партийные документы и постановления, партийную избирательную платформу.

«Я далек от мысли защищать нашу избирательную платформу. Я нахожу, что она неудачно написана. Скажу больше, выражусь яснее. По-моему, она не только написана неудачно, но, – и это, конечно, главное, – плохо продумана. И я отдаю себе полный отчет в том, что, говоря это, я отнюдь не делаю комплимента нашей партии: плохо продуманная и неудачно написанная избирательная платформа, это – такой промах, который доказывает, что у нас в партии не все обстоит благополучно» [П: XV, 346].

Отвечая Кизеветтеру, в той же статье он пишет, что, несмотря на «доктринерскую фразеологию»,

«в надлежащую минуту она [простота и ясность „марксистской истины“] озарит своим ярким светом даже самые закоснелые в тупом доктринерстве умы; даже такие умы делаются более доступными для правильных взглядов, когда уже нельзя ограничиваться фракционными раздорами и „подсиживаниями“, а приходится делать живое дело и брать на себя огромную политическую ответственность. Кто из нас не содрогнется перед мыслью о том, что он может оказать услугу черной сотне? Но если бы такая надежда и не оправдалась, если бы доктрины оказались неисправимыми, то и тогда еще нельзя было бы считать потерянным дело правильной тактики. Верно то, что людей, способных понять вышеуказанную, простую и ясную истину, в нашей среде гораздо больше, нежели неисправимых доктринеров. Их особенно много в среде рабочих, не зараженных фракционным фанатизмом. И эти люди спасут положение вопреки доктринам. На этих людей дух нашего учения будет иметь более сильное влияние, нежели буква той или иной резолюции или вообще того или другого партийного документа. И вот почему я, нимало не скрывая от себя недостатков нашей избирательной платформы, считаю себя вправе назвать неосновательными опасения г. Кизеветтера. Партия российского пролетариата не позабудет своей обязанности. Каковы бы ни были некоторые ее элементы, она не может явиться и, конечно, не явится пособницей черной сотни» [П: XV, 347 – 348].

Речь идет у Плеханова о платформе ЦК, принятой на конференции от 21 – 23/VII-1907 г., которая требовала самостоятельных выступлений социал-демократов, на выборах запрещала соглашения с другими партиями и допускала их лишь при перебаллотировках, и то с партиями «левее кадетов». Во второй же стадии платформа допускала соглашения со всеми оппозиционными партиями вплоть до конституционных демократов. Против платформы и выступил Плеханов.

Это было грубое нарушение партийной дисциплины, совершенно непозволительное особенно в разгар борьбы. Это было не что иное, как призыв через буржуазную газету не подчиниться постановлению ЦК и действовать помимо него, т.е. это был явный акт дезорганизации.

При том же это был не единственный акт. Вычитав из явно тенденциозных источников сведение о якобы состоявшемся постановлении московской организации бойкотировать кооперативы, он пишет статью все в тот же «Товарищ» с целью бороться с большевистским Угрюм-Бурчеевым «Возможно ли это?»; статья ни в какой мере не делает чести ее автору, который считает возможным обратиться к московской партийной организации через буржуазную газету с вопросом:

«Так как ошибка, подобная той, которую „Русь“ приписала московским „большевикам“, повредила бы не одним „большевикам“, а всему рабочему движению, то никто из нас не может отнестись равнодушно к известию об их новой тактической ошибке. Вот почему было бы очень желательно, чтобы московские „большевики“ печатно ответили мне, верно ли это невероятное известие?

Возможно ли это?» [П: XV, 358].

Можно ли было терпеть все это в пределах партии? Нет, разумеется, и ЦК вынужден был реагировать на это выступление Плеханова достаточно резко. С этого начался маленький эпизод, который в истории партии носит название «плехановского инцидента».

Суть этого инцидента заключается в том, что после этой статьи ЦК на заседании от 15/IX принял резкую резолюцию, предложенную Тышко, по которой предполагалось на будущем съезде предать Плеханова партийному суду. Эта резолюция была принята против голосов меньшевиков, которые заявили солидарность с Плехановым. Такое несогласие внутри ЦК побудило большинство принять решение гласно объяснить причины этого инцидента. Но по настоянию большевистской части ЦК (против поляков) особой листовки по этому поводу не было выпущено и ограничились только опубликованием резолюции в «Известиях ЦК». Плеханов в ответ на это написал в «Товарище» статью – запрос меньшевикам: «Слово принадлежит меньшевикам (Открытое письмо моим единомышленникам в партии)».

Резолюция, – говорит Плеханов, –

«объявляет мою статью вредной для партии. Такое мнение очень огорчило бы меня, если бы его высказали люди, собственные произведения и собственная деятельность которых кажутся мне полезными. Но я считаю произведения и деятельность „большевиков“, поскольку в них обнаруживаются отличительные черты „большевизма“, весьма вредными для нашего рабочего движения. Стало быть, нечего и мне огорчаться мнением, высказанным в резолюции. Притом же я всегда открыто высказывал свой взгляд на проказы „большевиков“. С какой же стати буду я огорчаться тем, что и „большевики“ не сочли нужным скрывать свое мнение о моем поступке. Надо быть справедливым» [П: XV, 359].

Но тут ошибка, конечно, принципиальная. Резолюцию приняли не большевики, а ЦК, хотя и большевистскими голосами. Таким образом вновь он перед совершенно чуждой аудиторией демонстрировал свой совершенно недисциплинированный нрав, выставив перед буржуазными читателями «Товарища» ЦК партии как фракционную организацию.