Вначале перспектива удачной революции, всенародный подъем должны были высоко поднять авторитет партии, мелкобуржуазное интеллигентское окружение пролетариата, наиболее передовые слои буржуазии должны были чувствовать тягу к умеренному социализму. Но интеллигентская периферия, которая по моде, поддавшись общему порыву, пристала к меньшевистскому крылу партии, должна была отхлынуть от нее в дни поражений, а с другой стороны, должна была подготовить лучшую почву для привития идеи, игнорирующей «задачи организации социал-демократических сил».

В 1906 г. в феврале Мартов пишет из России Аксельроду об опросе петербургских рабочих перед тем, как провести бойкот. Конференция приняла бойкот, и вот, объясняя это явление, Мартов пишет, что такое малое количество голосов, полученных меньшевиками, есть результат апатии и абсентеизма масс.

«По моим наблюдениям, эти, по своей вине не голосовавшие, глав[ным] обр[азом], рабочие, воспитанные меньшевиками и тянувшие к ним: такие особенно неохотно возвращаются после двухмес[ячной] свободы к подпольным кружкам, и нужны были подчас героические усилия, чтобы их заставить собраться. При этом прибавлю, что большинство руководителей-меньшевиков этих героических усилий не прилагало, ибо у них „нет аппетита“ к подпольщине: в этом отношении большевики действовали бойчее» [Письма, 149].

Да, метко сказано. У них не было «аппетита» к подпольщине. Да и откуда взяться было этому аппетиту у людей, облепленных со всех сторон бывшими «освобожденцами»? Мартов, обобщая ликвидаторские тенденции, распространяет ее и на тех рабочих, которые подали голоса за бойкот, т.е. за позицию большевиков. Напрасно высказывавшими за бойкот руководила как раз боевая активность революционного настроения.

Таким образом уже во второй половине 1906 г. самими меньшевиками была обнаружена тенденция у правого крыла партии ликвидировать подполье, и у столь большого количества из них, что вождь и идейный вдохновитель меньшевизма мог говорить о ней в таких выражениях, как о явлении массовом, заметном.

Но и до этого ликвидаторские тенденции сказывались и не в частной переписке, а в печатных произведениях и на заседаниях конференции.

Зачатком такого ликвидаторства была идея рабочего съезда.

Вопрос о созыве рабочего съезда был выдвинут Аксельродом в середине 1905 г. и практиками-меньшевиками на юге осенью того же года, независимо друг от друга.

2.

На осенней 1905 г. меньшевистской конференции юга, по свидетельству Череванина, этот вопрос был поднят неким рабочим, по прозванию «Кузнец». Череванин передает, что

«его руководящими идеями были: у нас нет еще рабочей партии. Нужно собрать рабочий учредительский съезд, чтобы он положил основание социал-демократической рабочей партии» [Череванин, 63].

Этот рабочий на юге вел энергичную кампанию, причем конференция его точку зрения не разделила и отвергла. Но если он, этот южный рабочий, надеялся собрать социал-демократически настроенных рабочих, то тó, что выдвигал Аксельрод в своей брошюре о рабочем съезде, было уже нечто совершенно иное.

Аксельрод не отрицал существующую партию, как рабочий «Кузнец». Перед рабочим съездом, по мнению Аксельрода, встанет много конкретных вопросов первостепенной важности. Но и Аксельроду идея, что именно рабочему съезду, его социал-демократическому элементу, предстоит реорганизовать и реформировать партию, совсем не чужда, наоборот, и он выдвигает если не точно такую, то аналогичную задачу перед рабочим съездом.

Так как, – рассуждает Аксельрод, –

«на свою интеллигентскую социал-демократическую партию мы смотрели, как на переходную организацию и орудие в историческом процессе образования классовой, политической организации рабочих масс»,

и так как теперь политические условия и поднятие сознательности рабочих масс в процессе революции позволяют перестроить партию на иной организационной основе, то ее нужно немедленно строить, для чего необходим созыв рабочего съезда, который весьма многое облегчит.

Идея рабочего съезда висела над меньшевиками, и в каждый нужный момент кто-либо ухватывался за нее: московские меньшевики – самые правые, группа Ларина, Щегло, сам Череванин и др. В сущности говоря, в планах москвичей, сторонников рабочего съезда, было мало социал-демократического, как совершенно справедливо констатировали на Лондонском съезде большевики.

На съезде Аксельрод, говоря о рабочем съезде, мотивировал необходимость его созыва тем, что необходимо создать партию классовую, пролетарскую.

«Я утверждаю, что партия наша является по происхождению своему и до сих пор еще остается революционной организацией не рабочего класса, а мелкобуржуазной интеллигенции (Шум, протесты со стороны большевиков, возгласы: Слушайте!) для революционного воздействия на этот класс. Да, наша партия исторически сложилась, в силу всей совокупности условий своего возникновения и развития, в организацию революционной интеллигенции и до сих пор сохраняет еще этот характер» [V: 529].

Говорят, в нашей партии много рабочих, но они либо новички, либо роли никакой не играют.

«Партия наша должна еще претерпеть радикальные изменения, чтобы она стала в глазах самих рабочих их настоящим отечеством» [V: 529].

Такое радикальное изменение и явится в результате рабочего съезда, именно он создаст партию рабочего класса. Нужно, чтобы рабочий перестал быть объектом воздействия и обработки интеллигенции. Партия не может сама, путем развития, превратиться в рабочую партию, это может произойти лишь на основе и через рабочий съезд.

Читателю не следует, по-моему, – после речи Аксельрода на съезде – доказывать, что идея рабочего съезда была идеей ликвидаторской. О том, что сами меньшевики это прекрасно знали, свидетельствует Череванин.

В дни революции Аксельрод не имел сторонников, разве один-другой смельчак объявили себя открыто сторонником съезда. Но скрыто многие сочувствовали идее Аксельрода, на Лондонском съезде уже почти большинство меньшевистской фракции съезда стояло за рабочий съезд. И за съезд, как средство ликвидации партии.

Череванин говорит, что

«некоторые меньшевики на фракционных собраниях совершенно последовательно договаривались до этого. Один, например, прямо предлагал „проститься с партийной организацией, так как там группируются только нежизнеспособные элементы“. На другом собрании он снова предлагал „ликвидировать партийную организацию и повести открытую работу в профессиональных союзах и других массовых организациях“» [Череванин, 79].

Восстал против этого настоящего ликвидаторства, ничем не маскированного, Плеханов.

«Он решительно восстал против того, чтобы „от позиций, которые мы занимаем внутри партии, отступить на позиции беспартийных организаций“. К сожалению, я незнаком с отношением Плеханова к рабочему съезду» [Череванин, 79].

Это отношение принципиально противоречило тому, что говорил Аксельрод. В то время, как последний не верил в возможность развития нашей партии в массовую рабочую партию, основа воззрения Плеханова составляет как раз уверенность в неизбежности этого развития.

На пленуме съезда положение Плеханова было чрезвычайно затруднительное. С одной стороны на фракции ему стали ясны ликвидаторские выводы некоторых его товарищей по фракции, с другой стороны, выступая и защищая фракционную точку зрения, он вынужден был говорить так, чтобы скрыть это перед большевиками. Отсюда и его защита точки зрения Аксельрода получилась крайне своеобразная. Он возражает большевикам, а читатель чувствует, что он возражает как раз ораторам, выступившим на фракции меньшевиков.

На самом деле он говорит: