«Если бы мы, борясь за осуществление нашей программы-минимум, должны были превратиться в мелких буржуа, то ее значение для нас, как социал-демократов, было бы не жизненным, а смертельным. А если мы не превратимся в мелких буржуа, то, даже борясь за эту программу, мы не можем не приходить в частые столкновения с мелкой буржуазией» [П: XIII, 298].

Ну и что же? Частные столкновения с мелкой буржуазией отнюдь еще не означают разрыв с ней. Решающим моментом тут будет вопрос о том, когда наступит тот момент, когда мелкая буржуазия сумеет превратить разногласия по вопросам минимум-программы в повод для разрыва, а такой момент может наступить лишь тогда, когда она (мелкая буржуазия) почувствует себя совершенно гарантированной от реставрации самодержавия. А ведь это и является непосредственной задачей временного рабоче-крестьянского правительства – не только свалить, но и добить самодержавие.

У мелкой буржуазии – реакционные экономические идеалы, – говорит Плеханов, и говорит это, разумеется, совершенно справедливо, но ведь задача временного революционного правительства не в экономической революции: его задача сверху помочь идущей снизу силе окончательно и до конца доделать демократическую революцию, а в этом интересы революционной мелкой буржуазии не расходятся с интересами пролетариата.

«Наш отказ от участия в „демократической“ диктатуре, – от участия, которое на самом деле означало бы лишь подчинение пролетариата мелкобуржуазным диктаторам, – не только не ослабит силы революционного движения, но в огромной степени увеличит ее и именно потому очень умножит шансы республики» [П: XIII, 299 – 300].

Это очень интересно, но совсем не верно: он считает, что участие пролетариата в «правительстве» было бы равносильно повторению московского похода Наполеона. Но, ведь, Наполеон погиб оттого, что он не рассчитал силы и оторвался от «почвы», а пролетариат, идя в правительство, разве забегал бы вперед? И разве много смелости выставить в буржуазной революции требование доведения «до конца» ее?

Он думает, что диктатура революционного народа – мысль народническая, а мы

«стремимся к диктатуре пролетариата. А пока она невозможна, мы требуем, чтобы партия, представляющая интересы этого революционнейшего в России, как и везде, класса, оставалась в оппозиции ко всем буржуазным партиям, ко всем хозяевам, хозяйчикам и полухозяйчикам, лишь поддерживая их в той мере, в какой они становятся революционными» [П: XIII, 300].

И думает это так потому, что полагает, что

«разногласия между нами и мелкими буржуа (ремесла, промышленность и земледелие) неизбежно возникнут гораздо раньше, чем поднимется вопрос о „конечной цели“ социализма, и что, следовательно, нам невозможно делаться составной частью их революционного правительства» [П: XIII, 300].

Тут опять-таки немилосердно запутывается вопрос, и приписываются большевикам мысли, им не свойственные. Это было бы так, ежели пролетариат (его партия) не понимал задач демократической революции. Но, ведь, понимать эти задачи и означает вести политику, рассчитанную на сохранение единства революционного народа до окончательного закрепления демократических завоеваний.

«У нас в России капитализм далеко еще не созрел для своей погибели. Поэтому нас, российских социал-демократов, в мелкобуржуазном правительстве не ожидает ничего, кроме разочарований и… пинков. Товарищи, одобряющие идею такого участия, хотят диктатуры мелкой буржуазии и пролетариата; их усилия могли бы привести только к диктатуре мелкой буржуазии над представителями пролетариата» [П: XIII, 301].

Говорить это мог лишь человек, который заражен непреодолимым скептицизмом насчет силы и значения пролетариата не теоретически, а конкретно, на деле, в конкретный момент середины 1905 года. Еще одно замечание Плеханова, которое бросает яркий свет на характер скептицизма и недоверия Плеханова, на природу его ошибки. По его мнению, идти вместе с мелкой буржуазией означает подчиниться руководству партии мелкой буржуазии.

«Вы должны будете идти вместе с „социалистами-революционерами“, с тем отрядом российской революционной армии, который теперь уже марширует под знаменем хозяйско-пролетарской диктатуры» [П: XIII, 303],

пишет он, а идти с ними не означает ли уничтожить себя, как партию пролетариата?

«Не только согласиться с „социалистами-революционерами“ относительно тех или иных революционных действий, – подобное соглашение вполне допустимо и даже необходимо „по нонешнему времени“, – а именно пойти вместе, в тесном союзе, нога в ногу и плечо с плечом. И тогда „социалисты-революционеры“ с торжеством воскликнут: „Социал-демократия перестала существовать!“. И они не солгут… если только ваше место, место людей, изменивших прямой и очевидной обязанности представителей рабочего класса, место ублюдков бланкизма и жоресизма, не займут другие бойцы, марксисты, оставшиеся верными своему революционному долгу» [П: XIII, 303 – 304].

Повторяю, на мой взгляд этот финал его долгих исканий по вопросу о нашей тактике дает блестящий материал для понимания сути его ошибки.

Что означало идти в союзе с мелкой буржуазией? Означало ли, что социал-демократия дает мелкобуржуазную демократию на съедение социалистам-революционерам и считается с ними, как с партией, представляющей ее? Ничего подобного большевики и не утверждали. Наоборот, вся работа большевиков с самого же начала была направлена к тому, чтобы найти пути для отделения от социалистов-революционеров, реакционная идеология которых уже показала свое вредное влияние до первой революции – революционное движение мелкобуржуазной демократии, а особенно крестьянства. Под чьим руководством (гегемонией!) пойдет революционная борьба мелкой буржуазии и крестьянской демократии: под руководством ли пролетариата (социал-демократов) или под руководством буржуазии (социалистов-революционеров) – так стоял вопрос. Такая постановка вопроса, разумеется, не исключала возможность временных соглашений для совместных действий с эсэрами.

В вопросе о земской кампании мы отметили, что расхождения с Лениным никак не означали полной солидарности с Аксельродом. Тогда он значительно расходился с меньшевиками не только по организационным, но и по вопросам тактики, теперь же, спустя слишком полугодие бурной революционной эпохи, после III съезда, Плеханов значительно сблизился с меньшевиками по вопросам тактики, оставаясь в организационных вопросах с ними несогласным.

«Не думайте, что я пристрастен к сторонникам „Искры“. Нисколько! У них очень много своих недостатков. Их организационные взгляды из рук вон плохи. Но их тактика несравненно лучше тактики „твердокаменных“» [П: XIII, 286].

– Это очень важно, отметить.

5.

Статья о временном революционном правительстве сильно запоздала с выходом вследствие того, что после ухода из «Искры» ему уже было негде писать. Когда появилась она, перед пролетариатом стояли уже совершенно новые сочетания борющихся сил.

Восстание в Лодзи, на броненосце «Потемкин», широкие аграрные волнения, наконец, Булыгинская конституция, которая создала очень благоприятные условия для сплочения всех оппозиционных сил под лозунгом активного бойкота – все это предвещало крупнейшие события. Наконец, бурный, совершенно исключительной силы стихийный рост стачек привел страну к октябрьскому манифесту, который нельзя было не рассматривать, как принципиальную уступку царизма революционному пролетариату.

Но можно ли было рассматривать эту ступень, как предел достижения? Нет, и на этом сходилась вся революционная демократия. Вслед за манифестом прокатившиеся погромы и ответные еще более грандиозные взрывы стачечного движения указывали на рост революции, рост, ближайшим этапом которого могло быть только вооруженное восстание. Послеоктябрьские месяцы протекают под этим непосредственным лозунгом подготовки к вооруженному восстанию.