Нам нужно остановиться на «Дневниках» Плеханова и определить его отношение к этим событиям.

«Дело политической свободы не сегодня-завтра восторжествует на нашей родине; в этом теперь нельзя уже сомневаться; в этом можно быть уверенным, не греша утопическим оптимизмом, и этой отрадной уверенностью мы обязаны героическому пролетариату нашей страны. Те уступки, которые делает теперь правительство так называемому общественному мнению России, представляют собой первую политическую победу российского пролетариата» [П: XIII, 329].

Так начинается его статья, оценивающая октябрьские победы. Гегемония пролетариата, неизбежность руководства пролетариатом борьбой с самодержавием – марксистами признавалось с самых первых его шагов. Таким образом победа октября была и победой марксизма. Но победившему пролетариату предстоят гигантской важности задачи впереди, за решением которых с трепетом следит весь мир.

Как решить? Как вести в дальнейшем борьбу?

«Для борьбы с царизмом наш пролетариат обратился ко всеобщей политической стачке, т.е. как раз к тому средству борьбы, на которое современный западный пролетариат смотрит, как на самое действительное, – при настоящих условиях, – средство своей освободительной борьбы с буржуазией» [П: XIII, 331].

Российские всеобщие стачки и по размеру, и по характеру отличались от всех до того имевших место в Европе, где всеобщие стачки кончались неудачно, или во всяком случае не столь удачно.

«Вот почему всеобщая стачка, которая началась в России по почину московских рабочих, …и принявшая решительно небывалые размеры, эта грандиозная стачка имела значение в высшей степени важного социально-политического опыта» [П: XIII, 331].

Этот опыт показал буржуазии Западной Европы, какая мощная сила пролетариат.

Но зато

«она воочию показала все колоссальное значение пролетариата в современной общественной жизни и она прибавила новый запас гордой самоуверенности в сердцах пролетариев всех стран. В таких гигантских размерах, как у нас, и с таким блестящим успехом, как в России, всеобщая политическая стачка еще нигде не практиковалась. Самоотверженно борясь с царизмом, российский пролетариат в то же время прокладывал путь для социалистической революции всемирного пролетариата. Вот почему консервативная буржуазия видела несчастье в его возрастающем успехе, и вот почему международный пролетариат приветствовал этот возрастающий успех с таким восторженным сочувствием» [П: XIII, 332].

Всеобщая стачка была тем экзаменом, который, блестяще выдержав, пролетариат России ввел в семью цивилизованных народов Россию.

«Я еще не знаю, скоро ли нам удастся созвать социалистический конгресс в Петербурге, но я не сомневаюсь, – и никто не может сомневаться в этом, – что в лице нашего пролетариата наша страна в самом деле вошла в семью цивилизованных народов» [П: XIII, 333].

Но кончилась ли борьба, решена ли задача? Нет, и теперь после манифеста борьба более, чем когда бы то ни было, примет сложную форму, ибо тактика, принятая Витте: – разбить единый оппозиционный антицаристский фронт мелкими уступками, – тактика действительно опасная.

Нужно использовать политическое недовольство буржуазии до конца – говорит Плеханов, – в интересах революции мы должны расстроить расчеты хитрого царедворца. Но как?

Плеханов говорит о тех, кто кричит об измене буржуазии:

«В последнее время, по поводу Государственной Думы, у нас много кричали о какой-то измене буржуазии. Но чему собственно могла изменить буржуазия? Во всяком случае не революции, потому что она никогда не служила революционной идее. Что наша буржуазия не имеет ни малейшего намерения становиться в ряды революционной армии, в этом должны были убедить нас уже теоретические подвиги ее идеологов moderne style, направлявших главные свои умственные усилия на то, чтобы убедить читающую публику в несостоятельности самого понятия: революция» [П: XIII, 334].

Следовательно, буржуазии и не нужно было изменить революции. Весь вопрос заключается в том, будет ли она удовлетворена уступками Витте? А с другой стороны, сумеет ли этот хитрый министр удовлетворить ее, имея за собой придворную реакционную камарилью?

«Чтобы буржуазия заключила мир с Николаем II, необходимо, чтобы наш политический порядок хоть отчасти, хоть наполовину был приведен в соответствие с нашими экономическими отношениями, которые характеризуются господством капитала. Капитал – оппортунист по самому существу своему. Он ни копейки не истратит для торжества идеи; он презирает даже своих собственных идеологов, – и их-то, может быть, более, чем всех других, – но он хорошо понимает свои собственные выгоды, он очень хорошо знает, что царское самодержавие стоит теперь поперек дороги всему экономическому развитию России и тем противоречит самым важным его экономическим интересам. Поэтому он не может не добиваться политических прав, и пока гг. Треповы будут мешать осуществлению плана г. Витте, до тех пор наша буржуазия останется недовольной. Это надо помнить нам в своей тактике. Политическое недовольство нашей буржуазии в высшей степени выгодно для дела российской революции, и мы сделали бы огромную ошибку, если бы не использовали его целиком» [П: XIII, 335].

Так рисуется тактика социал-демократии по отношению к либеральной буржуазии Плеханову.

Но тут противоречия не заметить мудрено.

Плеханов стоит за продолжение революции, за то, что для подъема революции октябрь – лишь ступенька. Но что же означает это утверждение? Что значит следующий шаг для революции? Значит непосредственная борьба за Учредительное Собрание, а так как мы уже выше говорили, что Учредительное Собрание мыслимо, лишь когда удастся свалить самодержавие и организовать временное революционное правительство, то совершенно ясно, какова должна быть непосредственная цель восстания, в неизбежности которого не сомневались даже меньшевики.

Но если с этой точки зрения подойти к вопросу, то вся тактика Плеханова построена на песке, ибо никакая буржуазия за пролетариатом при тех конкретных условиях, в которых развертывалась революция, не пойдет на вооруженное восстание, особенно после тех грандиозных всеобщих стачек, о которых говорил Плеханов выше.

Ленин был глубоко прав.

«Пора [было уже после октября] размежеваться. Направо – самодержавие и либеральная буржуазия, которых сплотило фактически то, что они не хотят передачи Учредительному Собранию всей власти единой, полной и нераздельной. Налево – социалистический пролетариат и революционное крестьянство или, шире, вся революционная буржуазная демократия. Они хотят полноты власти для Учредительного Собрания. Они могут и должны заключить для этой цели боевой союз, не сливаясь, конечно, друг с другом. Им нужны не бумажные проекты, а боевые меры, не организация канцелярской работы, а организация победоносной войны за свободу» [Л: 12, 122].

С этой точки зрения все, о чем заботился Плеханов, если не было оппортунистической сдачей позиции, то было несомненно запоздалым, по крайней мере, на полгода. И когда он, задним числом, пытается обезвредить свою резолюцию, принятую на II съезде партии, разъясняя ее в духе меньшевиков, то читатель чувствует всю сбивчивость и фальшь положения Плеханова.

«Мне могут сказать, что резолюция, предложенная мной второму съезду и принятая им, похожа на резолюцию, принятую так называемым третьим съездом и неодобряемую мной. Внешнее сходство действительно есть, но только внешнее. Моя резолюция не имела общего характера; она не давала общей „директивы“; она направлялась специально против г. П. Струве, который еще недавно фигурировал в качестве марксиста, и буржуазная проповедь которого могла быть принята некоторыми неопытными пролетариями за проповедь умеренного социал-демократического направления. Притом же моя резолюция дополнялась резолюцией Старовера, которую так называемый третий съезд просто-напросто „отменил“» [П: XIII, 344].