Но в России разве так обстояло дело? Пролетариат имеет партию с более чем 25-летним теоретическим и более чем 10-летним практическим стажем, и мелкобуржуазная демократия политически крайне не организована; пролетариат – гегемон в революции, и вдруг этот гегемон должен ограничить себя и принести все выгоды победы, полученной под его руководством, другому классу. Забыл Плеханов свои же слова в ответ венскому «Arbeiter-Zeitung», как забыл и свое учение о гегемонии пролетариата, о руководстве в революции рабочим классом всеми революционными силами.

Из «мудрой» теории новоискровцев неизбежно вытекал анархический принцип, давно осужденный марксизмом.

На самом деле, если задача пролетариата заключается в руководстве борьбой за то, чтобы к власти пришла мелкобуржуазная демократия, если единственной формой влияния на эту демократию является давление на нее рабочего класса и если единственной формой успешного давления есть массовое давление, то совершенно естественно, что меньшевики считали лучшим путем развития буржуазной революции – путь развития снизу.

Новоискровцы не только это заключение делали, но и упрекали большевиков в том, что они, не довольствуясь этим, думали двинуть революцию и сверху, через временное революционное правительство. Они были правы в своем упреке; только, упрекая большевиков в таком деле, они показывали, как они далеко отошли от марксизма.

Когда Плеханов собрался ответить на эти нападения Ленина, у него конфликт с «Искрой» дошел до наивысшего напряжения, и он вышел из редакции и перестал сотрудничать; второй номер «Дневника» ему удалось выпустить лишь в августе 1905 г., где он и ответил Ленину.

Если отвести все полемическое, то статья построена на той же идее, на которой была построена впоследствии его статья о двух линиях в революции, исходной точкой которой служит знаменитое место из «18 Брюмера».

Великая революция XVIII в. поднималась со ступеньки на ступеньку, поэтому она проделала максимум исторической работы, в то время как февральская революция скакнула на несколько ступенек сразу и пошла по нисходящей, увлекая и партии, которые при этом теряли равновесие. Отсюда вывод, который делает Плеханов:

«Чем был он вызван? Группировкой составных частей тогдашнего буржуазного общества. Эта группировка была неблагоприятна для революции и обусловила собой ее бессилие. Не так ли? Конечно, так. А если так, то не ошибаются ли те люди, которые думают, что подъем на „несколько ступенек сразу“ доказывает силу революционного движения? Не увлекаются ли они предрассудками прошлого? Не являются ли они революционерами „старого поколения“? Очень на это похоже!» [П: XIII, 285]

Ничего не похоже. Ленин не утверждает, что при всяких условиях переход на несколько ступеней сразу есть признак силы; он требует только не делать схему себе из этих слов Маркса и не трубить повсюду, что дело партии пролетариата бороться за соблюдение подобной постепенности. Так как, – рассуждает Плеханов, – представления Маркса и Энгельса

«об условиях и ходе революционных движений основывались, – по свидетельству Энгельса, – на прежнем историческом опыте, особенно на опыте Великой Французской революции» [П: XIII, 285],

то, умозаключает он:

«ясно, что вероятный, – и, разумеется, желательный, – для них ход событий представлялся им тогда именно в виде подъема со ступеньки на ступеньку, а не в виде скачка через несколько ступенек сразу» [П: XIII, 285 – 286].

Откуда это ясно? Дело заключается отнюдь не в том, что желательно, а в том, что будет, что может быть при данном сочетании борющихся сил. Но почему же, по его мнению,

«тот ход движения, который мы наблюдаем в Великой Французской революции, обеспечил максимум полезной исторической работы выступавших одна за другой более или менее прогрессивных партий? Это видно из слов самого Маркса. Пока еще не достигнута была первая „ступенька“, партия, которой предстояло господствовать по ее достижении, направляла главную часть своей силы на борьбу со старым порядком, а не на то, чтобы лягать более передовые партии, на которые она опиралась. Таким образом ее работа приобретала положительное, а не отрицательное значение» [П: XIII, 286].

Все это было бы очень хорошо, если бы не носило оттенок простого схоластического и нежизненного толкования текста.

По практическому же вопросу, интересующему нас сейчас, он дает прямой и недвусмысленный ответ, после разбора Энгельсовой статьи против Бакунина. И, приведя выводы Энгельса, он пишет:

«Я утверждаю, что к нашему спору они имеют только одно отношение: именно, они говорят нам, что участие социалистов, в качестве меньшинства, в буржуазном революционном правительстве не только смешно и бесцельно, но прямо непозволительно, потому что оно дает буржуазии возможность политически эксплуатировать представителей пролетариата. Но меня-то ведь не смутишь этим выводом. Я говорю как раз то же самое. По-моему, вообще участвовать в буржуазном, – или в мелкобуржуазном, это все равно, – правительстве социал-демократы могут только как меньшинство, потому что если они будут большинством, то правительство сделается уже пролетарским, а не буржуазным, а тогда перед ним во весь свой рост встанет вопрос о социалистической революции» [П: XIII, 293 – 294].

Это и называется схоластика самая типичная, нам уже известная. Его смущает вопрос о том,

«каким образом нам удастся в этом случае избежать смешного и печального положения испанских бакунистов, т.е. не подвергнуться майоризации, политической эксплуатации, и не получать пинков со стороны „разношерстных“ мелких буржуа» [П: XIII, 294].

Разумеется, судьба быть майоризованным – печальная судьба, но ведь это только так теоретически рассуждает Плеханов, так пугает, а несколько ранее он хорошо знал, что мелкой буржуазии не будет иного исхода, как примкнуть к одному из основных классов. Либо с рабочим классом – и тогда полная победа над царизмом и решение всех задач мелкобуржуазной демократии, либо за буржуазией – и тогда победа царизма и буржуазии.

Плеханов приводит слова Маркса:

«Мелкий буржуа, подобно историку Раумеру, состоит из – „с одной стороны“ и „с другой стороны“. Таков он в своих экономических интересах, и потому таков в своей политике, в своих религиозных, научных и художественных взглядах. Таков он в своей морали, таков во всем. Он – живое противоречие» [П: XIII, 298 // МЭ: 16, 31].

И дальше прибавляет:

«Но именно потому, что он – живое противоречие, наше отношение к нему не может не быть двойственным. Мы будем поддерживать его в его революционных стремлениях; мы будем противодействовать ему там, где он выставит, в борьбе с крупной буржуазией и с пролетариатом, реакционные требования. А ввиду этого нам сидеть с ним в одном правительстве невозможно» [П: XIII, 298].

Именно поэтому! – Да ведь вся цитата говорит как раз за то, чтобы вопрос был вырешен по Ленину; участвуя во временном революционном правительстве, рабочие кроме того, что воспрепятствуют реакционной экономической политике, поставят себе две задачи:

«1) беспощадную борьбу с контрреволюционным попытками и 2) отстаивание самостоятельных интересов рабочего класса» [Л: 11, 17 – 18].

Это достаточно большие задачи, чтобы представители пролетариата вошли в правительство. Да и самая идея гегемонии становится сплошной нелепостью, если согласиться с Плехановым. На самом деле, каков руководитель (гегемон!), который боится взять на себя гегемонию не только в борьбе, но и после победы?!

Но, быть может, гегемония на самом деле после победы будет означать сдачу своих принципиальных позиций? По крайней мере по Плеханову выходит так: