Нам поэтому кажется целесообразным проследить перипетии развертывавшейся борьбы за овладения центральными органами меньшинством, а затем уже перейти к рассмотрению развития его тактических воззрений в новую уже эпоху высокого подъема рабочего движения кануна революции и в эпоху самой революции.

6.

Войдя в редакцию и составляя там подавляющее большинство, меньшевики, разумеется, первым делом должны были озаботиться о наибольшем укреплении этого завоевания.

С этой целью они привлекли к тесному сотрудничеству, кроме четырех бывших редакторов, еще Троцкого и Дана, составили себе фактическую редакцию, в которую не включили, разумеется, Плеханова и пригласили официально к сотрудничеству рабочедельцев. Это еще Плеханову не было известно, когда он начал жестокую войну с большинством. Наоборот, он еще продолжает все силы прикладывать к тому, чтобы оставшаяся единственная крепость большинства ЦК перешла на тот же путь примиренчества, что и ЦО.

После кооптации совершенно естественно изменилось и соотношение сил в Совете партии. Против двух представителей ЦК, – в том числе и тов. Ленина, который немедленно же после ухода из ЦО был кооптирован в ЦК, – меньшинство имело двух от ЦО – Мартова и Аксельрода и перешедшего на их сторону и поддерживающего их Плеханова.

Этими тремя голосами против двух голосов большинства Плеханов провел в Совете резолюцию, которая гласила:

«Совет партии, сожалея о распрях, существующих теперь в РСДРП, глубоко убежден, 1) что существование этих распрей обусловливается тем, что ЦК по своему составу представляет лишь одну часть партии и 2) что для их устранения необходимо изменение его состава путем кооптации лиц, принадлежащих к так называемому „меньшинству“ партийного съезда или солидарных с ним» [Воровский, 225].

Несмотря на это, ЦК еще держался крепко, хотя надежды на отстаивание в руках большинства центральных учреждений, которое по самой структуре центральных организаций не имело большой автономии, было мало.

Мы не можем пройти мимо одного очень важного обстоятельства. Мотивы, руководившие Плехановым в этой его исключительно настойчивой борьбе с большинством, сводились к тому, что он относился чрезвычайно скептически к тому, действительно ли большевики представляют большинство в партии? Это очень важное обстоятельство, которое нельзя упустить из виду. Он сомневался и его сомнения укрепились после того, как выяснилось, что огромное большинство эмигрантских кружков против большевиков. В его глазах соотношение сил в эмигрантских кругах отражало подлинное соотношение внутри России. Мы увидим ниже, как жестоко ошибался он, – теперь же в подтверждение этой моей мысли я сошлюсь на письмо Дана и ответ Плеханова, написанные спустя 9 лет, в дни борьбы с ликвидаторством.

На упрек Дана в том, что Плеханов в эпоху кооптационной горячки сам относился очень враждебно к большевикам и отзывался о них крайне резко, Плеханов пишет:

«На II съезде, после ухода бундистов, за мной и Лениным оказалось большинство одного голоса. Это очень немного. И именно потому, что это очень немного, я считал себя нравственно обязанным быть уступчивым по отношению к оппозиции. Я говорил Ленину: „Если мы при данных обстоятельствах ухитримся своей неуступчивостью вызвать раскол в партии, то мы будем заслуживать того, чтобы нас побили бамбуковыми палками по пяткам, как бьют китайских мандаринов, когда возникают бунты во вверенных им провинциях. Положим, за нами было большинство, и только анархически настроенные люди могут отказать в повиновении большинству, хотя бы оно и было лишь большинством одного голоса. Но ведь и мы не должны забывать, что один голос есть только один голос, и что присутствовавшие на съезде делегаты разделились на две почти равные части“. Иногда, раздраженный упорным повторением ссылок на волю большинства, я напоминал им анекдот о французском депутате, завистники которого говорили: „он был выбран большинством одного голоса, да и этот голос принадлежал глухонемому“. Об этом напоминании я сообщил потом и Вам. Что же постыдного в подобных напоминания? Кажется, ничего» [П: XIX, 384].

Нужно ли доказывать, что Плеханов жестоко ошибался? Если бы такое доказательство нужно было, достаточно было бы обратиться к резолюциям местных комитетов, которые в огромном большинстве высказались против меньшевиков и новой редакции ЦО, непосредственно вслед за кооптацией, обратившейся с письмом к местным комитетам [текст см. в Шахов, 14]. Письмо это и до сих пор может почитаться как образец фракционного фарисейства. В нем история раскола передана с такими искусными искажениями, что местным комитетам нужна была исключительная сознательность и последовательность, чтобы дать должный отпор, и, несмотря на то, отпор дали надлежащий. Екатеринославский, Тверской, Астраханский, Сибирского союза, Саратовский, Одесский, Уфимский, Средне-Уральский, Пермский, Бакинский, Сормовский и др. комитеты вынесли большевистские резолюции, с прямым порицанием деятельности меньшинства, и, несмотря на это, Плеханов считал большинство съезда – несерьезным большинством. Почему? Потому, что Плеханов по старой памяти продолжал видеть в наших местных комитетах какие-то кружки.

Пренебрежительное отношение к местным комитетам еще лучше подчеркивает, до какой степени Плеханов был оторван от России.

7.

Раз начав примирительную политику, Плеханов не мог не подвести и некоторую идейную почву под нее. Такое подведение идейной основы он начал своей статьей «Чего не делать», но основные мысли ее он развивал в дальнейшем в ряде крупных статей. Уже в 53 номере новой «Искры» он пишет «Нечто об экономизме и экономистах», где пытается обосновать свою мысль о необходимости терпимо относиться к экономистам, пришедшим в наши ряды.

Беспощадная борьба, которую социал-демократы вели против экономизма, – была очень важна и нужна. Но если теперь, уже спустя несколько лет после того, как экономизм окончательно добит, если теперь обратиться к оценке этого движения, то по новому толкованию Плеханова выходило, что не так уж повинны экономисты в своих ошибках, – ибо ими руководило самое честное побуждение, когда они шли в рабочую среду. Они стремились

«во что бы то ни стало придать нашему социалистическому движению широкий массовый характер. До сих пор социализм был делом интеллигенции; рабочие проникались его идеями лишь в качестве отдельных лиц, в лучших случаях – отдельных кружков, которые тем более отдалялись от массы, чем яснее становилось их социалистическое сознание. Но социализм, отдаляющийся от массы, обречен на полное бессилие и остается возвышенной мечтой, благородным духовным развлечением немногих умственных эпикурейцев. И это бессилие отдалившегося от массы социализма составляет силу царского правительства, опирающегося на бессознательность массы. Чтобы уничтожить эту темную силу и чтобы придать социализму тот характер, который он имеет в передовых странах цивилизованного мира, – т.е. характер могучего фактора развития всей общественной жизни, – необходимо связать его идеалы с житейскими нуждами российского пролетариата, необходимо сделать его идеологическим выражением тяжелой повседневной борьбы этого класса со своими угнетателями. Но так как эта борьба находится еще в зачаточном состоянии; так как она еще не вышла из той стадии, на которой поле зрения борющихся ограничивается их ближайшими экономическими интересами; так как отношение этих интересов к существующему у нас политическому порядку еще совсем не ясно рабочему классу, то выражение должно быть приведено в соответствие с тем, что выражается, и наша социалистическая проповедь должна принять по преимуществу экономический характер» [П: XIII, 17 – 18].

Эта проповедь, сделав свое дело, приведет пролетариат к тому состоянию развития, когда и политическая агитация станет на очередь. Это, разумеется, во многом ошибочное воззрение, но оно смягчается рядом обстоятельств и прежде всего тем, что те, против кого были направлены удары – народовольцы, сами плохо понимали положения марксизма. В поисках теории экономисты-практики попали в плен к авторам Credo и др. злокачественных документов и, таким образом, люди, преданные пролетариату, оказались в плену буржуазной теории. Когда же им стало ясно, особенно после мильеранской истории, антипролетарское содержание исповедуемой им теории, они пришли к ортодоксальному марксизму.