он говорит сущую истину. Не нужно бы только прикрываться фиговым листком и прямо следовало поставить вопрос – требуют ли интересы нашей партии мира с теми, кто смотрел на всю эту партию по сути дела «с улыбкой авгура»? Разумеется, нет!

Когда Плеханов говорит «единая революционная социал-демократия», – он говорит уже пустяки. Единства не было, и только неисправимый «примиренец» не мог видеть этого.

«В числе тех задач, которые мы должны решить под страхом самого гибельного застоя, нет задачи наиболее важной, чем задача нашего самовоспитания в духе партийной дисциплины. Без дисциплины вообще немыслимо никакое организованное политическое действие. Тем более необходима она при наших российских условиях, лишающих нас всякой законной возможности действовать открыто. Наконец, еще более нужно стремиться к самовоспитанию в духе дисциплины нам, русским революционерам, главный недостаток которых заключается, как известно, в анархическом индивидуализме, чрезвычайно затрудняющем дружную совместную работу. Наш центр обязан очень строго относиться к нарушению дисциплины в наших рядах» [П: XIII, 8].

Казалось бы, в чем же дело. Однако и тут есть но, продиктованное несчастной страстью Плеханова к «примирению» «враждующих братьев». Наша дисциплина не солдатская, она имеет в основе добрую волю революционера.

«Все, что укрепляет эту основу, полезно для нашего революционного воспитания; все, что расшатывает ее, вредно для него. Укрепляется она многими и разнообразными воздействиями. Мы не станем перечислять их: это было бы слишком долго. Скажем только, что в их ряду требование повиновения занимает не первое место. Далеко нет!» [П: XIII, 8]

Камень в огород опять тех же самых «твердых», к числу которых принадлежал сам он. Более того, требование безусловного повиновения было его собственным требованием еще в августе-сентябре.

Трудно будет в дальнейшем разобраться в развитии воззрений Плеханова, если мы недостаточно оценим ту фразу, которой он заканчивает статью:

«Чем менее значительны разногласия, существующие между членами одной и той же партии, тем вреднее для нее расколы, вызываемые такими разногласиями. Когда мы воевали с „экономистами“, всякий неглупый человек мог без труда понять, из-за чего ведется война. А теперь в наших рядах господствует такое единомыслие, что новый раскол не имел бы никакого серьезного основания и показался бы понятным и извинительным разве только глупым людям» [П: XIII, 10].

И раздраженный тон статьи, и неприкрытые намеки на «непримиримых», и излишние подчеркивания миролюбия – были все результатом именно этого неверия Плеханова в существование особо глубоких разногласий.

Но кто и как может определить, насколько глубоки разногласия? Келейные беседы, перманентные совещания, переговоры и беседы через ультиматумы никак не в силе уяснить вопрос. Единственный судья, – это партия, единственный путь уяснения вопроса о разногласиях – гласное обсуждение вопроса.

До опубликования статьи Плеханова вопрос о целесообразности гласного обсуждения, как мы видели, задерживался, но теперь уже ничто не мешало гласному обсуждению вопроса.

Ленин в ответ на эту статью и написал свое знаменитое письмо в редакцию «Искры»:

«Пора, в самом деле, решительно отбросить традиции сектантской кружковщины, и – в партии, опирающейся на массы, – выдвинуть решительный лозунг: побольше света, пусть партия знает все, пусть будет ей доставлен весь, решительно весь материал для оценки всех и всяческих разногласий, возвращений к ревизионизму, отступлений от дисциплины и т.д. Побольше доверия к самостоятельному суждению всей массы партийных работников: они и только они сумеют умерить чрезмерную горячность склонных к расколу группок, сумеют своим медленным, незаметным, но зато упорным воздействием внушить им „добрую волю“ к соблюдению партийной дисциплины, сумеют охладить пыл анархического индивидуализма, сумеют одним фактом своего равнодушия документировать, доказать и показать ничтожное значение разногласий, преувеличиваемых тяготеющими к расколу элементами» [Л: 8, 94].

Плеханов говорил об исключительно ответственном положении наших партийных центров. Ленин справедливо указывает ему, что именно поэтому

«необходимо, чтобы вся партия систематически, исподволь и неуклонно воспитывала себе подходящих людей в центре, чтобы она видела перед собой, как на ладони, всю деятельность каждого кандидата на этот высокий пост, чтобы она ознакомилась даже с их индивидуальными особенностями, с их сильными и слабыми сторонами, с их победами и „поражениями“» [Л: 8, 96].

Только таким образом партия сможет выделить себе достойных руководителей.

Отвечая на это письмо Ленина, Плеханов пишет:

«Свет свету рознь. Партия, опирающаяся на массу, должна защищать великие классовые интересы, и ей нужен такой свет, при котором она выступила бы с наибольшей выпуклостью. А это совсем не тот свет, в котором нуждаются люди, привыкшие вглядываться в мелочи и дрязги кружковой жизни, которые могут казаться важными и достойными освещения лишь до тех пор, пока великие классовые интересы не сделались могучими факторами общественного развития» [П: XIII, 11].

Но кто нуждался в свете в передовице «Чего не делать», – об этом он не говорит; Ленин советует обратиться к массе членов партии, Плеханов отвечает:

«Он как будто забыл, что именно „сектанты“, пропитанные духом „кружковщины“, особенно охотно пристают к массе со своими ничтожными (?! В.В.), хотя и ожесточенными распрями, иногда с полной искренностью приписывая им значение мировых вопросов и наивно воображая, что устные или печатные толки о них могут значительно содействовать ее политическому воспитанию» [П: XIII, 11 – 12].

Это пустая отговорка, Ленин имеет в виду определенные распри, которые надлежит вынести на суд, те самые, о которых сам Плеханов еще вчера думал, что они касаются основных вопросов тактики и нарушают организационные принципы партии. Ленин имеет в виду не ошибки вообще, а определенные ошибки вчерашних вождей, которые не так незначительны, как теперь хочет это изобразить Плеханов, когда пишет:

«Нам думается, что есть такие „частичные“ поражения, которые очень досадны для отдельных руководителей, но которые не заслуживают теперь серьезного внимания партии и которыми с удобством может заняться, – как выражается Щедрин, – лет через тридцать „Русская Старина“. О таких поражениях пусть пока квакают лягушки того или иного Пошехонья» [П: XIII, 12].

Трудно сказать, кому должно быть адресовано это ехидство о поражениях, «очень досадных для отдельных руководителей», но, судя по всему, он хотел бы это адресовать на два фронта.

Плеханову нужно было немного времени совместной работы со своими новыми союзниками, чтобы убедиться, как опасны нередко для партии даже частичные ошибки.

Но борьба имеет свою логику, как ее имеет и всякое разногласие. Начатая этой «перепиской» борьба между Плехановым и Лениным приняла принципиальный характер, в то время как организационные разногласия между Плехановым и обоими флангами шли своим чередом.

Жестокая ошибка смешивать эти два параллельных разногласия.

Исключительный подъем рабочего движения предреволюционной эпохи привел к тому, что принципиально Ленин и Плеханов разошлись в ряде тактических вопросов, но параллельно с этим по вопросам организационным Плеханов никогда не переходил на точку зрения «организационного оппортунизма» своих коллег по новой фракции, и вплоть до эпохи борьбы с ликвидаторством был последовательным сторонником большевистских взглядов на партийное строительство.